Майкл Гелприн 
Хармонт. Наши дни

Пикник на обочине – 

Текст предоставлен издательством http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=6609440
«Хармонт. Наши дни / Майк Гелприн»: АСТ; Москва; 2014
ISBN 978-5-17-082662-9
Аннотация

Многое изменилось в Хармонте с тех пор, как сталкер Рэдрик Шухарт вынес из Зоны «Золотой шар»…
Нет Рыжего, умер Гуталин, уехал из города Дик Нунан. «Черные брызги», «пустышки» и «булавки» приносят скупщикам хабара уже новые сталкеры. Весь теневой бизнес подмяла под себя криминальная империя Карла Цмыга – сталкера по кличке Карлик, когда-то женившегося на красавице Дине Барбридж. Подросла дочь покойного Гуталина – Сажа, вернулся в город эмигрант Ян Квятковски, по кличке Джекпот, прибыла выдающая себя за журналистку дочь Дика Нунана Мелисса, накопил силы клан наркобарона Стилета Панини.
Но главное – изменилась сама Зона. Это уже не просто смертельно опасное место, куда отправлялись на поиски хабара отчаянные парни.
Однажды Зона, подобно сжатой пружине, выстрелила, разом изменив все в Хармонте и поставив героев перед необходимостью выживать.
Зона причудливо переплела судьбы Карлика, Джекпота, Сажи, Мартышки и многих других.
Предательство и смерть, любовь и ненависть, войны наркомафии и аномалии Зоны… И лишь тем, кто уцелел, удастся наконец понять – кто они друг другу?
Свои. Или – чужие?

Майк Гелприн
Хармонт. Наши дни

© Майк Гелприн, 2014
© ООО «Издательство АСТ», 2014

Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав. 

© Электронная версия книги подготовлена компанией ЛитРес (www.litres.ru)

* * *

Часть 1. 1989—1991

Ричард Г. Нунан, 54 года, представитель поставщиков электронного оборудования при хармонтском филиале Международного Института Внеземных Культур 
Швейцар в холле невзрачного здания с неприметной вывеской «Юридическая контора Корш, Корш и Саймак», как обычно, клевал носом. Ричард Г. Нунан неодобрительно покачал головой и взбежал по лестнице на второй этаж. Привычно принюхался к стойкому, не выветрившемуся за многие годы запаху, поморщился, подосадовал, что природу этого запаха так и не сумел определить, и попылил по тёмному, крытому прохудившимся ковром коридору.
В приёмной старательно стучала по клавишам блондинистая секретарша. Ричард попытался вспомнить, как же её зовут, не вспомнил и приветливо помахал ручкой.
– У себя? – понизив голос, заговорщицки спросил он.
Секретарша кивнула, и Ричард посеменил в кабинет. Господин Лемхен был у себя. Его прямоугольное генеральское лицо при виде визитёра привычно собралось в складки и приняло неопределённое выражение, означавшее то ли приветливую улыбку, то ли досаду от того, насколько господину Лемхену всё обрыдло.
– Присаживайтесь, – небрежно предложил господин Лемхен. – Располагайтесь.
Ричард устроился на краешке неудобного громоздкого стула для посетителей и приготовился к обычной малоприятной рутине. Ежемесячные отчёты перед начальством удовольствием были весьма сомнительным. Учитывая начальственный нрав – в особенности.
– Должен сказать, – медлительно проговорил господин Лемхен, – в кои-то веки я вами доволен.
От удивления Ричард сморгнул и едва не переспросил, не ослышался ли. Доволен господин Лемхен бывал, разве что когда кого-нибудь из коллег понижали в должности или увольняли в отставку.
– Да-да, – кивком подтвердил хозяин кабинета. – Утечка материалов из Зоны практически прекратилась, за последние полгода поток, можно сказать, почти иссяк. Я, правда, не уверен, что причиной тому именно ваша деятельность.
Удивление враз прошло. Ричард почувствовал даже некоторое облегчение от того, что неожиданная благосклонность начальства сменилась привычным недовольством. Конечно, так тебя и растак, моя деятельность ни при чём. Псу под хвост нужна эта моя деятельность. Хабар перестал утекать налево сам по себе, эдак тебя и разэдак. Сталкеры внезапно синхронно помутились умом и решили пожить в тюрьме, свобода им, туда их растуда, поднадоела. И, разумеется, никакой Ричард Г. Нунан и рядом с этими событиями не стоял.
– Вам виднее, – вслух сказал он, демонстративно разглядывая чёрные казённые портьеры на окнах.
– Разумеется, – согласился господин Лемхен. – Разумеется, мне виднее. Итак, материалы противнику больше не поступают. Ни из нашей Зоны не поступают, ни из других. Сталкеры поумирали. Те, что не поумирали, упрятаны за решётку. Те, что не упрятаны, отошли от дел, а молодые, как обычно, никуда не годятся. Так?
– Допустим, так, – согласился Ричард осторожно.
– Допустим-допустим. А кстати, как с ними обстоят дела, со сталкерами?
Ричард вздохнул и скучным размеренным голосом принялся излагать:
– Стервятник Барбридж, как вы наверняка помните, ненадолго пережил сына. Рыжий Шухарт в тюрьме. Носатый Бен-Галеви, Курёнок Цапфа, Креон Мальтиец в соседних с ним камерах. Карлик Цмыг женился на Дине Барбридж, так что ему теперь, – Ричард хохотнул, – не до Зоны, за женой бы углядеть. Кого я ещё позабыл?
Господин Лемхен раскрыл лежащую перед ним пузатую папку и сверился с её содержимым.
– Ну а как поживает Гундосый Гереш? – небрежно осведомился он.
– Один из немногих действующих сталкеров, – в тон начальству ответил Нунан. – Хабар через Мосла сбывает мне. Правда, хабара не много. Есть ещё пара-тройка из новых: Лохматый Батчер, Прощелыга Мартен, потом этот, как его… Киприот Сатырос. Тоже сбывают мне и тоже не много, можно считать, ничего.
– Понятно. А скажите-ка мне, Ричард, вам не приходило в голову, что приток материала прекратился не оттого, что сталкеров поприжали, а те, кого не поприжали, разучились работать, а попросту потому, что шкатулочка-то не бездонна?
– В каком смысле? – растерянно переспросил Ричард.
– Да в самом прямом. Вы, с позволения спросить, «Доклады Института Внеземных Культур» изучаете?
– Изучаю, конечно, – соврал Ричард. – С регулярностью.
– Плохо, значит, изучаете. По мнению наших героических учёных, ведущих заметьте, ресурс хармонтской Зоны на настоящий момент практически выработан. А проще говоря, всё, что можно оттуда вытащить, уже упёрли. Остались лишь запрещённые для изучения материалы: «студень» этот, как его, мерзкий. «Пух», «зелёнка», что там ещё есть?
Ричард вытащил носовой платок и промокнул внезапно вспотевшую лысину.
– Вы хотите сказать… – неуверенно начал он.
– Да я, по сути, уже сказал. Орден вы свой получите, представление я подписал. Не исключено, что получите и повышение. Но вот деятельность ваша в Хармонте подходит к концу, Ричард. Платить вам здесь баснословную зарплату становится несколько нерентабельно, вы согласны? Тем более, используете вы её явно нелучшим образом. Это ваше заведение, – господин Лемхен поморщился, – которое, собственно, публичный дом. Мне, знаете, несколько даже неудобно, что мой сотрудник и подчинённый – хозяин борделя. Нет, я, конечно, понимаю, что весёлый дом с девочками у вас для прикрытия. Однако можно было бы подобрать что-нибудь поприличнее, вы не находите? Лавку какую-нибудь там, парикмахерскую, сапожную мастерскую…
Вот оно как, отстранённо разглядывая потолок, думал Нунан. Надо же… Старый боевой конь стал не нужен. А я даже позабыл как-то о такой перспективе. Обвыкся уже здесь, прижился, врос в этот город, дом вон зачем-то купил. Повышение… Да подотрись ты своим повышением, кому нужен спецагент, которому уже как следует за пятьдесят, пускай он и с неоценимым опытом.
– Спасибо, – сказал Ричард вслух. – Орден – это прекрасно. Я буду носить его, не снимая.
Он поднялся и, не прощаясь, двинулся на выход.
– Постойте! – рявкнул в спину господин Лемхен. – Я вас ещё не отпустил. И не уволил. Пара месяцев у вас есть. Может статься, даже три месяца. Успокойтесь, поберегите нервы, съездите в отпуск.
– В отпуск? – механически повторил Ричард. – Какой уж там отпуск.
– Да самый обыкновенный. Сколько вы здесь сидите безвылазно? Пятнадцать лет? Вот-вот. Съездите куда-нибудь, развейтесь, потом вернётесь, подготовите к сдаче дела, тем более, дел осталось не так много. Незаменимых, знаете ли, у нас нет. С рекламациями как-нибудь справится секретарша, а в борделе, думаю, девочки обойдутся без вас.

Пинок под зад, тоскливо думал Ричард Г. Нунан, медленно ведя «пежо» по центральным хармонтским улицам. Вот и мне достался пинок под зад. Что же теперь делать, а? Продать дом, обстановку. Продать «Пять минут», заведение прибыльное, от покупателей отбою не будет. И убраться отсюда к чертям, туда, где о спецагентах люди читают в книжках, а не называют их друзьями, доверяют им и садятся потом в тюрьму. Туда, где неоткуда вынести Золотой шар, где вообще нет никаких шаров, кроме разве что бильярдных. И где не надо называться чужим именем, не надо жить по легенде, не надо напиваться вдрызг с лихими людьми, которые считают тебя другом и ведут себя с тобой как с другом. И которые, если узнают, кто на самом деле их друг, то прожить тебе позволят, может быть, минут пять.
Может быть, и в самом деле – в отпуск. Лемхен прав, за пару недель ничего тут без Ричарда Г. Нунана не случится, обойдутся тут без него. Рвануть в Тампа-бэй, Мелиссу повидать, ей в будущем году уже в школу. Ричард попытался вспомнить, как выглядит дочь, которую видел-то два раза всего, проездом, и не сумел. В памяти осталась белобрысая девчонка с косичками, балованная и упрямая недотрога. Неожиданное и нелепое последствие короткого курортного романа. Провинциальная анемичная школьная учительница, мать Мелиссы, даже настоящего имени Ричарда не знала. Дочери дала фамилию Нунан, символично, не правда ли? С такой профессией, как у него, детей иметь не рекомендуется, он, собственно, месяцами и не вспоминал, что отец. Да и девчонка наверняка его не помнит, ну приходил пару раз смешной плешивый дядька, приносил несуразную заводную куклу и плюшевого тигрёнка, болтал всякую ерунду. Он действительно тогда болтал ерунду, не знал, о чём говорить, да и зачем.
Ричард припарковал «пежо» в двух кварталах от «Боржча», вытянул из приёмного гнезда «этак» и, откинувшись на сиденье, закрыл глаза. Замер, волевым усилием укротил разошедшиеся не на шутку нервы и заставил себя сосредоточиться. Надо взять себя в руки и как следует подумать, методично внушал себе Ричард. Ты отвык по-настоящему думать, дружище. За эти пятнадцать лет ты столько раз хитрил, двурушничал, водил за нос, так свыкся с окольными извилистыми путями, что теперь, когда надо пройти путём прямым и коротким, не знаешь, как на него ступить.
Так, прежде всего, следует оборвать связи. Обрезать развесистую мохнатую паутину, которую сплёл за все эти годы и в которой барахтались под присмотром внимательного деловитого паука потенциальные его жертвы. Сталкеры, скупщики, сбытчики, предприниматели, мошенники, полицейские, бандерши, шлюхи – все.
Четверть часа спустя Ричард выбрался из «Пежо». Кругленький, толстенький, благообразный, он заспешил по ухоженному тротуару по направлению к «Боржчу», не забывая на ходу делать ручкой, приподнимать шляпу и раздавать приветливые улыбки знакомым.
В «Боржче», как всегда в это время дня, было людно. Старина Эрни всё ещё досиживал. Ричард привычно подумал, не похлопотать ли ему, чтобы старине накинули ещё пару лет, и тут же себя осадил. Патологический служака, беззлобно выругал он себя. Пёс цепной, дуболом. Какое тебе теперь дело до Эрни и до всех остальных.
– Розалия! – крикнул Ричард бодро. – Шураско и два пива, да побыстрее. И коньяку.
– А вас тут, господин Нунан, разыскивали, – подбежала официантка. – Велели как можно скорей позвонить.
Вот прямо сейчас, ответил Ричард про себя, ждите. Сейчас я побегу вам отзваниваться, как же. Буду рыть копытом землю, выслуживаться и яростно выполнять свой долг. А дулю не хотите, дорогой неизвестный абонент? Теперь до меня вы будете долго дозваниваться, кончились, дорогуша, прежние времена.
– И кто меня разыскивал? – осведомился Ричард весело. – А впрочем, неважно, если ещё раз позвонит, передайте ему, что может поцеловать меня в задницу.
Официантка зарделась, но, вопреки ожиданию, не убежала прочь.
– Это был мистер Каттерфилд, – сообщила она. – Велел передать, что дело не терпит отлагательств. Возможно, сказал, вопрос жизни и смерти.
Ричард досадливо крякнул и поплёлся-таки к телефону. Джеймс Каттерфилд по прозвищу Мясник шуток не жаловал и по пустякам не тревожил. Вопрос жизни и смерти, надо же. Должно было случиться нечто на самом деле безотлагательное, раз Мясник позволил себе такую формулировку.
С минуту, не перебивая и старательно прижимая телефонную трубку к уху плечом, Ричард вслушивался в слова собеседника. Затем недовольно фыркнул, с жалостью проводил глазами поднос с тарелкой дымящегося шураско и двумя запотевшими кружками со светлой пенистой жидкостью.
– Ждите, – бросил он в трубку. – Скоро буду.
Проклятие, вслух бранился Ричард Г. Нунан, гоня «пежо» через город к клинике Мясника. Какого чёрта я сорвался с места, кто он мне, этот человек, к которому я мчусь сейчас, будто мне прижгли задницу. Да никто, давний собутыльник и явный псих. Помирает он, видите ли. Таким, как он, помереть положено было уже давно, удивительно, как он умудрился до сих пор не протянуть ноги.
Мясник, первый на планете врач-специалист по нечеловеческим заболеваниям человека, встречал Ричарда в приёмном покое. Вместе они поднялись в лифте на второй этаж. Здесь, в отдельной палате, умирал Гуталин, последний действующий сталкер из старой гвардии. А вернее, антисталкер, неделями пропадавший в Зоне, чтобы «отдать дьяволу дьяволово». Хабар, попавший в руки Гуталина, исчезал под землёй навечно, закопанный, по слухам, в местах, куда не рискнул бы сунуться ни один сталкер.
– Хотел видеть Рыжего, – объяснял на ходу Мясник. – Больше никого, только Рыжего, перед смертью. Что-то важное собирался ему сообщить. Потом, когда уразумел, наконец, что Рыжий за решёткой, велел звать вас. Вы с ним поаккуратнее, в мозгах у него, знаете ли…
В палату Нунан вошёл один. Гуталин, отощавший, с заострившимся губастым лицом, ставшим из чёрного серым, лежал на койке под капельницами и хрипло, с присвистом дышал. Он походил на старую подопытную обезьяну, издыхающую после неудачного эксперимента.
В палате Ричард Г. Нунан провёл четверть часа. Затем, стремительно шагая, выбрался в коридор и велел мающемуся под дверью ожиданием санитару срочно вести к Мяснику.
– Сколько ему осталось? – требовательно спросил Ричард, едва переступив порог роскошного, позолотой отделанного кабинета.
Мясник лениво пожал плечами.
– Сутки. Может быть, двое, если повезёт.
– Мне нужно по крайней мере три дня.
– В каком смысле? – Брови у Мясника поползли вверх. – Что это значит: «нужно»?
Ричард Г. Нунан стремительно пересёк кабинет и наклонился к хозяину. Сейчас Ричард не походил на довольного жизнью благостного толстячка, а был он сейчас сосредоточен и угрюм, и исходило от него нечто такое, отчего Мясник отшатнулся и испуганно заморгал.
– Мне нужно, чтобы он прожил три дня, – повторил Ричард. – Вам понятно?
– П-понятно, – запинаясь, закивал Мясник. – С-сделаю всё в-возможное.
– Вряд ли вам понятно, – сказал Ричард вкрадчиво. – Что именно вы сделаете, не так важно. Важно, чтобы через три дня этот человек был жив и вменяем. Это намного важнее, чем, скажем, ваша здесь практика.
Оставив ошеломлённого Мясника в тылу, Ричард Г. Нунан скатился по лестнице в больничный холл и по подъездной дорожке рысцой припустил к своему «Пежо».
– Господин Нунан?
Ричард обернулся и привычно нацепил приветливую улыбку. Как же её, вспоминал он, глядя на бегущую к нему вприпрыжку девчонку. Дочь Гуталина была высоченной и голенастой. И чёрной, под стать отцу. Как же её зовут?.. Фамилия Гуталина Робертс, это Ричард помнил, недаром столько раз штудировал его дело. Но вот девчонка, какое-то странное у неё имя, необычное, что ли, или даже вызывающее.
– Вы помните меня, господин Нунан? – неожиданно низким и хриплым голосом спросила девчонка. – Я Сажа.
Точно, вспомнил Ричард: Гуталин проявил остроумие и дочь назвал Сажей. С матерью у неё ещё что-то случилось нехорошее. Гуталин рассказывал, что именно, но Ричард не помнил. Росла Сажа под присмотром отца. То есть как трава сорная – каков отец, таков и присмотр.
Ричард невольно усовестился: тоже мне высокоморальный обличитель, обругал он себя. Его собственная дочь росла вообще без отца, а Гуталин за своей хоть как-то, но приглядывал.
Сколько же ей сейчас?.. Лет девять, судя по всему. Может, десять. А ростом со взрослого здоровенного мужика и голос, как у пропойцы. Зона, что говорить. Детей сталкеров она не щадила. Этой ещё повезло: девчонка и девчонка, ну пускай длинная и говорит басом, зато без лишних конечностей, и глаза всего два, вон как блестят. Кожа гладкая, лоснится на солнце, и никакой тебе шерсти, как у Мартышки, или ороговелостей, как у сына Гундосого Гереша.
– Конечно, помню, – заверил Сажу Ричард Г. Нунан. – Только что навещал твоего отца, мы, можно сказать, беседовали.
– Господин Нунан, – девчонка подошла совсем близко, Ричард был ей по плечо. – Отец говорил, что когда… – она неожиданно всхлипнула, тонко, совсем по-детски, – когда его не станет, чтобы я обратилась к вам.
Ричард кивнул. Разумеется, подумал он, само собой разумеется. Когда припрёт, обращаются непременно к нему, к всеобщему благодетелю, который не бросает друзей в беде и ни за что не откажет. Детей друзей он тоже не бросает в беде. И вообще принимает человеческие горести близко к сердцу, возможно, поэтому ещё и жив.
– Твой папаша выглядит молодцом, – бодро сказал Ричард. – Мы с ним ещё погуляем, такие, как он, запросто так не помирают, они…
– Он умрёт, – глядя в глаза сверху вниз, пробасила девчонка. – Я знаю.
Ричарда передёрнуло. Знал он. Знал Мясник. Но они тёртые, видавшие виды люди. Опытные, можно сказать, пожилые, а Мясник по части смерти ещё и профессионал. Этой соплюхе знать, где проходит граница между этим светом и тем, не с чего. Или… Зона, вновь подумал Ричард. Это всё зона. Те, кого она пометила, знают о вещах, с нею связанных. Чувствуют, что ли. А скорее всего, не чувствуют, а на самом деле знают, невесть как, неизвестным человечеству органом, что ли…
– Ладно, – вслух сказал Ричард. – Не волнуйся, я тебя не оставлю. Если отец… – Ричард замялся. – Ну ты понимаешь. Тогда приходи, в тот же день и решим.
Он распахнул водительскую дверцу «Пежо», сделал ручкой и нашарил в кармане «этак». Он не обманывал, не врал этой девчонке: он на самом деле сделает всё от него зависящее, чтобы ей помочь. Так же, как за эти годы помогал многим. Правой дланью, дающей. Временно упрятав левую, карающую, в карман.
Через полчаса Ричард Г. Нунан, морщась от особого, присущего только этому месту запаха, вновь шагал по тёмному коридору липовой юридической конторы «Корш, Корш и Саймак».
– Целых два часа вас не видел, – умильно морщась, сообщил господин Лемхен. – Присаживайтесь, располагайтесь. Забыли что-то сказать?
Ричард хмыкнул, опустился на стул для посетителей и нахально закинул ногу на ногу.
– Вас, помнится, интересовала «смерть-лампа», шеф? – вопросом на вопрос ответил он.
Господин Лемхен поиграл пальцами по столу.
– Интересовала, – признался он. – И что?
– А «рачий глаз»?
– И «глаз». Так что же?
– Да всего лишь то, что «смерть-лампу» покойный сталкер Стефан Норман по кличке Очкарик уступил другому сталкеру, по кличке Гуталин. В покер её, с вашего позволения, проиграл. А «рачий глаз» Гуталин нашёл сам, равно как и ещё пару тысяч единиц материала. Знаете, как он со всем этим добром поступил?
Господин Лемхен подобрался в кресле, прямоугольное генеральское лицо напряглось.
– Как он поступил?
Ричард выдержал паузу. Сейчас бы подняться и уйти, подумал он. Вот просто встать, развернуться и убраться отсюда прочь, и пускай старая сволочь удавится.
Он не поднялся и не ушёл, и дело тут было не в чувстве долга, чихать он хотел на долг, класть он на него хотел.
– Гуталин захоронил хабар в Зоне, – скучным казённым голосом проговорил Ричард. – Закопал его в разных местах. Захоронки нанёс на карту, каковую карту припрятал и согласился сообщить, где она, исключительно пребывающему ныне в заключении Рэдрику Шухарту по прозвищу Рыжий. Который, по словам Гуталина, единственный, кроме него самого, человек во всём этом богом проклятом городе, хотя и порождение Сатаны, как и все прочие свиньи. Мне Гуталин карту отдать отказался, несмотря на давнюю дружбу. Он…
– Зачем?! – рявкнул, прервав Ричарда, господин Лемхен. – Зачем ему отдавать эту карту кому бы то ни было?
– Не знаю, – Ричард невесело усмехнулся. – Но полагаю, что это его последняя дружеская услуга. Посмертная: Гуталин умирает. И, умирая, находит, как видите, способ выкупить друга из тюрьмы. Гуталин протянет ещё самое большее трое суток. За это время Шухарта необходимо доставить сюда, уговорить забрать карту и вытащить из Зоны хабар. Хотя бы «смерть-лампу», она ведь интересует вас больше прочего?
Господин Лемхен ошарашенно потряс головой.
– Из тюрьмы изъять не так сложно, – пробормотал он. – Но каким образом вы этого Шухарта уговорите?
– Не я, а вы, – Ричард издевательски подмигнул. – Личные отношения со сталкерами в круг моих обязанностей не входят, до сих пор я поддерживал их исключительно для пользы дела. И вообще, с завтрашнего дня я убываю в отпуск, справитесь как-нибудь без меня, незаменимых у нас нет, так ведь? Вам придётся клятвенно Рыжему обещать скостить срок, а скорее всего аннулировать. И деньги. Если вспомните, наш общий знакомец Хью из «Метрополя» некогда обещал за «смерть-лампу» любую сумму, умещающуюся на листке чековой книжки. Ну Хью сейчас отдыхает по соседству с Шухартом, так что сумма, шеф, пойдёт с вас. А вот поверит ли вам Рыжий, мне неизвестно. Если не поверит, пошлёт вас вместе со «смерть-лампой» и обещаниями куда подальше.
Предательством – вот чем здесь пахнет, думал Ричард Г. Нунан, скатываясь по лестнице на первый этаж. Здесь несёт затхлым, гнилостным, кисло-сладким запахом предательства. Это моя профессия, предательство, я прекрасный специалист, один из лучших, опытный, надёжный ренегат. Три года назад Рэдрик Шухарт вынес из Зоны Золотой шар. Сцапали тогда Рыжего с поличным – он, Ричард, расстарался на славу. Вместе с Хрипатым и Костлявым взяли на передаче этого шара. Рыжему припаяли ещё и убийство, это уже расстарался Стервятник, лучших адвокатов нанял за большие деньги. А шар-то оказался фальшивкой, чуть ли не единственным нефункциональным предметом внеземной культуры. Даже на плацебо не потянул, кусок сплава неведомой технологии, и всё. Сколько народу, гоняясь за ним, погибло. А теперь вот «смерть-лампа», если, конечно, не соврал Гуталин. С него, между прочим, станется, да и пёс с ним, пускай даже соврал и никакой карты у него нет. Его, Ричарда, это уже не касается. Он свои тридцать сребреников давно отработал.
Он уже спустился в холл, миновал сонного швейцара, толкнул даже входную дверь. На пороге остановился, с минуту постоял, щурясь на солнце. Усмехнулся криво и поплёлся наверх. Многолетний, въевшийся в плоть и в кровь навык заброшенного в самое логово противника офицера, ставшее частью его самого свойство всегда доводить начатое до конца, в который раз взяло верх над разумом, над чувством попранной справедливости, над всем. Ричард Г. Нунан, свой среди чужих, в третий раз за сегодня постучал в дверь до одури знакомого кабинета и, не глядя в глаза, бухнул с порога:
– Ладно, шеф, вяжите меня тёпленького, я согласен. В конце концов, кто, если не я.

Рэдрик Шухарт, 34 года, 
освобождённый под залог заключённый 
– Рыжий, – натужно просипел Гуталин. – Рыжий, у тебя выпить есть?
Рэдрик на секунду замялся, оглянулся на дверь. Затем решительно извлёк из-за пазухи флягу, отвинтил крышку и поднёс горлышко к губам умирающего. «Опять засосал Гуталин», – не к месту припомнил он.
Гуталин закашлялся, ходуном заходила некогда могучая, а сейчас ставшая впалой грудь, пальцы судорожно вцепились в больничную простыню. Рэдрик, закаменев лицом и до боли сжав кулаки, смотрел на него. Ещё один, с горечью думал он. Очкарик, Пудель, Хлюст, Болячка, Кактус, Слизняк, а теперь Гуталин. Пасынки Зоны, приёмные её сыновья, которых одного за другим она забирала себе.
– Рыжий, – едва слышно выдохнул Гуталин, отдышавшись. – Наклонись ко мне. Ближе, ещё.
Рэдрик нагнулся, едва не коснувшись ухом потрескавшихся, обмётанных белёсым налётом губ.
– Вагонетки на насыпи, – прохрипел Гуталин. – Десять шагов к востоку от головной вагонетки. «Рачий глаз» там, прикопан под камнем. Возьмёшь его, понял?
Рэдрик кивнул. Гуталин сипло, судорожно дышал, обтянувшая лицо серая кожа, казалось, порвётся сейчас на скулах.
– Карта там же, под камнем, – выдавил из себя Гуталин. – Увидишь всё сам. Теперь запоминай. Я из Зоны неделями не вылезал. Жил в ней, жрал в ней и спал. В таких местах бывал, где никто больше. Знаешь, почему Зона меня не брала?
Рэдрик отрицательно помотал головой.
– «Рачий глаз», это всё он. Это как пропуск. Как «свой-чужой». С ним Зона тебя пропускает, с ним она тебя не берёт. Я в «ведьмином студне» купался, на перине из «жгучего пуха» спал. Так вот, хабар я по «комариным плешам» раскидал, чтоб никому не достался. Но с «рачьим глазом» тебе «плешь» нипочём, руку туда сунешь, и бери. А теперь поклянись, Рыжий, женой своей клянись, дочкой. «Глаз» и «лампу» возьмёшь, это мой за тебя выкуп. И всё. Потому что…
Гуталин не договорил. Он вновь закашлялся, захрипел, выгнулся дугой и враз обмяк. Вцепившиеся в простыню чёрные пальцы разжались.
Рэдрик с минуту постоял молча, затем закрыл Гуталину глаза. Ещё с минуту, катая под скулами желваки, смотрел на него. Повернулся и, не оглядываясь, пошёл на выход.

Ричард Г. Нунан, 54 года, представитель поставщиков электронного оборудования при хармонтском филиале Международного института внеземных культур 
Ричард Г. Нунан сидел на кухне напротив Рэдрика, как сиживал не раз и не десять, уплетал сготовленный Гутой салат с моллюсками, один за другим опрокидывал в себя стаканчики с прозрачной жидкостью и вдохновенно мешал полуправду с полуложью.
– Доктор Пильман, – вещал Ричард, для убедительности потрясая в воздухе толстым пальцем, – как узнал, весь институт на уши поставил. Да что там институт – полицию, мэра нашего, дармоеда, всех. «Если, – сказал, – во имя науки надо освободить под залог и загнать в Зону десять тысяч сталкеров, сию же минуту отправляйтесь в тюрьму и чтобы завтра вся эта банда была на свободе. А об одном отдельно взятом и речи нет, будь он хоть самый отпетый». Так и сказал. Пришлось им это проглотить, Рэд, а куда деться. Нобелевский лауреат велел, не хвост собачачий.
– Это ваша заслуга, Дик, – тихо сказала Гута. – Ваша и Гуталина, лауреат ни при чём. Если бы не вы двое, – она всхлипнула, – если бы не ваши связи и не ваша дружба… Залог тоже вы внесли?
Ричард смущённо зачесал остатки волос за уши, ослабил галстук, достал носовой платок и промокнул лысый лоб.
– Полноте, – сказал он. – Налей, что ли, Рэд. Выпьем за Гуталина, царствие ему небесное.
Они выпили за Гуталина, потом за удачу, потом снова выпили и ещё, и Рэдрик принялся рассказывать про Золотой шар, про то, как он, дурак, просил этот шар, вымаливал у него дармовое счастье для всех. А затем бесшумной тенью на кухню скользнула Мартышка, и Рэдрик осёкся и замолчал, а хищное дерзкое лицо его на мгновение стало жалким. Тогда Ричард, стараясь не отводить взгляда, стал рассказывать об успехах лаборатории Бойда, о том, что там со дня на день ожидают прорыв, что удалось синтезировать вещество, которое способно благоприятно влиять на генетическую структуру, что… Он, азартно жестикулируя, доказывал и опровергал, уверял, что вот-вот, что не сегодня-завтра, и сам уже верил в то, что говорил, и клялся, что свернёт горы. Он и в самом деле готов был свернуть горы ради этой семьи, богом проклятой, ради этого рыжего мерзавца, который называл его другом, и который был ему другом, и которого он вот уже чёртову дюжину лет подставлял, предавал и гноил в тюрьме.
Ричард не заметил, как исчезла из кухни Мартышка, как собрала со стола и ушла Гута, он пришёл в себя, лишь когда Рэдрик с силой саданул по столешнице ребром ладони и сказал:
– Довольно. Говори прямо, Дик: ты думаешь, этим людям можно верить?

Рэдрик Шухарт, 34 года, 
освобождённый под залог заключённый 
Усевшись на рельс, Рэдрик ждал, когда выползшее из-за горного хребта солнце разгонит туман по обе стороны насыпи. Спешить ему на этот раз было некуда.
С болота по правую руку привычно тянуло тухлятиной. Сгнившие шпалы походили на кариесные зубы, щерящиеся между параллельными ржавыми губами гигантского рта.
Когда солнце преодолело четверть пути от горизонта к зениту, Рэдрик поднялся. Не спеша выкурил сигарету, наблюдая, как слева обнажается в оседающем тумане остов разбитого вертолёта. Когда отчётливо стал виден расплющенный в блин фюзеляж, Рэдрик затушил окурок и двинулся между рельсов туда, где, не дойдя до сортировочной, навечно застрял в пути состав гружённых породой вагонеток.
Пистолет Артура Барбриджа так и лежал в том месте, где Рэдрик его оставил. Носовой платок, в который был завёрнут пистолет, сгнил, а ствол приржавел к рельсу. Рэдрик нагнулся, рывком отодрал ствол, задумчиво повертел пистолет в руках и запустил в болото. За спиной внезапно протяжно скрипнуло, Рэдрик застыл на месте, сгруппировался и стал медленно оборачиваться. Мгновение спустя облегчённо выдохнул и расслабился – скрипел уцелевший стабилизационный винт угодившего в «комариную плешь» вертолёта.
– Дрянь ты, – вслух обругал «комариную плешь» Рэдрик. – Жаба болотная.
Щурясь на солнце, он понизу насыпи обогнул состав и отсчитал десять шагов к востоку от головной вагонетки. Не без усилий откатил в сторону щербатый валун. Встал на колени, осторожно запустил руку в косо уходящее под землю отверстие. Нашарил на глубине свёрток и медленно, по полдюйма, вытянул его наверх.
«Рачий глаз» был замотан в шёлковую тряпицу. Формой и размерами он походил на расколотую пополам скорлупу от зрелого грецкого ореха. На ощупь он тоже напоминал скорлупу, а цвета был красно-лилового, с прожилками, словно говяжий оковалок. Рэдрик умостил «рачий глаз» на ладони, с полминуты пристально смотрел на него, затем развернул ладонь тыльной стороной вверх. Глаз не упал, он держался, будто прилип, прикипел к руке, а мгновением спустя вдруг запульсировал и замигал красным, словно аварийный сигнал. Ещё минут пять Рэдрик завороженно смотрел, как этот красный тускнет, превратившись сначала в розовый, затем в кремовый и став, наконец, матово-белым.
– Вот оно что, – пробормотал Рэдрик вслух. – Купаться в «ведьмином студне», говоришь? На перине из «жгучего пуха» спать?
Он поднялся с колен и заозирался по сторонам. Справа, на самом краю мёртвого протухшего болота, прилепился к похожей на острый прыщ кочке лохматый кочан «чёртовой капусты». Рэдрик решительно двинулся к нему, в пяти шагах остановился. Плевок «капусты», если попадал на кожу, обваривал её на совесть, но жизнь не отнимал. Медленно, очень медленно, не сводя с кочана глаз и готовясь принять боль, Рэдрик протянул руку. «Капуста», зашелестев мёртвыми листьями, изготовилась. Рэдрик шагнул ближе, «рачий глаз» на ладони порозовел, но миг спустя стал матовым вновь. Рэдрик шагнул ещё ближе, и шелест вдруг прекратился, листья трепыхнулись раз, другой и опали, «капуста» больше не целилась.
Рэдрик двинулся обратно к насыпи. Перевалил через неё и, на ходу доставая из кармана гайки, заспешил к вертолёту. Обозначать «комариную плешь» было ни к чему, вертолёт её прекрасно обозначал сам. Рэдрик примерился, бросил гайку и удовлетворённо кивнул, когда на полпути та, будто срезанная, ахнула вниз и, пробив фюзеляж, с грохотом ушла под землю. Тогда Рэдрик присел на корточки и стал готовиться.
«Плешь» – это не какой-нибудь там «пух» или «капуста», сказал он себе. «Плешь» – это когда нечего хоронить. От вертолётчика вон ничего не осталось, даже тряпья.
Его сущность, укоренившаяся в нём за годы сущность сталкера, отчаянно сопротивлялась тому, что предстояло сейчас проделать. Вы мне за это ответите, привычно стал копить в себе злость Рэдрик. Я с вас за это спрошу, это вам обойдётся по полной, гады, жабы, голубые каски, мэры, патрульные, перекупщики, сволочи. Я вам этого не прощу, я глотки…
Он осёкся. Никогда он не был себе хозяином, как бы ни старался, ни тщился ни от кого не зависеть. А сейчас в особенности. Он попросту наёмный рабочий, подписавший контракт. Одноразовый. Это они думают, что он будет таскать для них из огня каштаны. А он не будет, хрен им, яйцеголовым, или кто там за ними стоит. «Смерть-лампу» они получат, и всё. Если, конечно, он сумеет её добыть.
Рэдрик поднялся и, хотя ни в бога, ни в чёрта не верил, перекрестился. Шагнул к вертолёту. «Рачий глаз» полыхнул розовым, красным, снова розовым и затих.
– Свой! – заорал Рэдрик. – Слышишь, ты, сука, я свой, на, вот он, мой пропуск, видишь его? Подавись же им, ты, гадина.
Он в три прыжка одолел расстояние до вертолёта и четвёртым, не прекращая орать, вскочил на фюзеляж. И – ничего не произошло, лишь заскрипел под ногами смятый металл.
– Ах ты, – сказал Рэдрик. – Ах ты, поганка.
Он вернулся к насыпи и расстелил на земле карту. Была она вдвое больше той, что снабдил его, отправляя за Золотым шаром, Стервятник. А ещё была она вдвое подробней.
Честняга Лерой, Кудлатый Петер, Каракурт, считывал Рэдрик имена под крестами. Честнягу и Кудлатого он помнил, Каракурта нет. Кто же он был, этот Каракурт, и когда гробанулся? Вспомнить не удалось. Стервятник Младший, прочитал новую надпись под крестом Рэдрик. А вот это ты зря, Гуталин, подумал он, это ты напрасно, дружище. Артур Барбридж падалью не питался, скорее я её жрал, падаль, чем он.
Рэдрик стиснул зубы, утёр со лба пот и вновь принялся рассматривать карту. Никаких троп и проходов на ней обозначено не было, и он теперь знал почему. А были на карте наряду с крестами кружки, и под каждым кружком тоже стояла надпись, и не только слова, но и цифры.
«Батарейки 200. Зуды 75. Чёрные брызги 900. Пустышки 250. Гремучие салфетки 30. Белые вертячки 25. Сучьи погремушки 10».
Под восьмым кружком было написано «Смерть-лампа» и стояла цифра 1. Рэдрик вгляделся, располагался этот кружок рядом с крестом с надписью «Очкарик» и частично на крест налезал. Вернул, значит, Гуталин Очкарику лампу. Вернул, как сумел.
Рэдрик сложил карту, упаковал в брезент и упрятал свёрток под землю. Накатил сверху валун и широкими шагами пошёл к каменной осыпи, под которой лежал Очкарик.
Никакой это был не пикник, думал Рэдрик, отмахивая рукой в такт шагам. И не контакт это был, и не вторжение. Дрались они здесь, вот что это такое. Жабы-полицейские из неведомого мира гнались за беглыми каторжанами и здесь их настигли. Они наверняка были тёртыми парнями, эти каторжане, и жизни свои продали не задёшево. «Пустышки», «погремушки», «вертячки» – попросту то, что осталось от их оружия. «Полная пустышка» – явный же магазин к автомату, а пустая – тот же магазин, но израсходованный. Как же они называли оружие, стреляющее «чёрными брызгами»? А питающееся от энергии батареек-«этаков»? А подавляющее психику, как «зуда»?
Они все легли здесь, эти каторжники, преступники, отщепенцы, а возможно, и сталкеры. Но даже мёртвые, они оставили кое-что. У него сейчас прилеплен к ладони пропуск, тот, что равняет его с погибшими, ставит с ними на одну доску.
Рэдрик остановился. Затем поклонился на четыре стороны.
– Свой, – сказал он вслух. – Я понял. Я – свой. И Гуталин был свой, и, даже когда у нас не было никаких пропусков, вы ни мою, ни его жизнь не взяли.

Карл Цмыг, 28 лет, предприниматель 
Карл Цмыг стоял у подножия пика Раундер, у самой границы Зоны, и в бинокль разглядывал неспешно переваливающую через вершину холма человеческую фигуру. Давненько никого в Хармонте не встречали с такой помпой, как возвращающегося из Зоны Рыжего. От голубых касок, щеголеватых костюмов и попугайских расцветок мундиров у Карла рябило в глазах. Интересно, сколько из них спали с моей женой, саркастически думал он, вглядываясь в лица. Что ж, жаловаться он не станет – кого берёт в жёны, он знал. Деньги не пахнут, а измены он переживёт. Зато в Зону ходить не надо, как Гундосому Герешу или вон Рыжему.
– Карл, друг мой!
Карл обернулся. Ричард Г. Нунан, кругленький, розовый, улыбающийся, спешил к нему, проворно протискиваясь через толпу. За собой он тащил за руку эдакую черномазую дылду, настоящую великаншу с детскими и наивными чертами лица. Карл вгляделся, где-то он определённо видел эту чёрную девку, или связано с ней было нечто такое…
– Позволь представить тебе Сажу, – выбрался, наконец, из толпы Ричард. С Карлом он был одного роста и на голову ниже черномазой спутницы. – Она дочь нашего покойного друга.
Карл коротко поклонился. Вот оно что, мысленно присвистнул он. Дочь Гуталина, конечно же. Однако сколько же ей тогда лет? Карл мазнул взглядом по долговязой фигуре, по круглому, с пухлыми губами лицу. Совсем ещё девочка, понял он.
– Здравствуйте, господин Цмыг.
Карл вздрогнул. Девочка произносила слова сиплым басом, будто спившийся бывалый бродяга.
– Карл, дружище, – Ричард вытолкнул девчонку вперёд. – Сажа круглая сирота. Я, знаешь ли, вчера был в банке, положил на её имя некую сумму и заморозил до её совершеннолетия. Пускай на капитал нарастают проценты. А пока не найдётся ли для неё какое-нибудь занятие?
– Надо подумать, – с сомнением почесал в затылке Карл. – Что вы умеете, молодая леди?
– Всё, – пробасила черномазая леди. – Всё, что захотите. Прибираться по дому, смешивать напитки, бегать, драться, стрелять.
– Понял, – сказал Карл весело. – Не волнуйся, Дик, с такими умениями она точно не пропадёт. Ты, надеюсь, будешь у нас сегодня на вечеринке?
– Разумеется. Когда это вечеринки обходились без меня?
– Действительно, – согласился Карл. – Тогда приводи её вечером. Поживёт пока у меня. Занятие я ей найду.
Ричард заулыбался, похлопал по плечу, напомнил про память покойного, заверил, что всегда к услугам, что в девочке он принимает участие, а потому благодарен безмерно, вновь похлопал, напомнил, заверил, приподнял шляпу и, пятясь, убрался.
– Карлик!
Карл обернулся. Дина протиснулась сквозь толпу, прижалась грудью.
– Как ты смотришь, если мы пригласим на вечеринку Рыжего? – спросила она.
– Ты сбрендила! – Карл едва не поперхнулся воздухом. – Он прикончил твоего брата.
Дина пожала плечами.
– То быльём поросло, – небрежно бросила она. – Почему бы нам его не позвать? Он герой дня, да и вообще герой. Давай, когда вся эта мишура закончится, ты его пригласишь.
Карл скривился. До женитьбы и его считали героем, юнцы и девицы в барах восхищённо глядели на него, слушали его трепотню, боясь пропустить хоть слово. Внезапно Карл почувствовал, что завидует Рыжему, что на месте Рыжего мог бы быть он. Независимый, гордый, никому ничем не обязанный.
– Рыжий не пойдёт, – сказал Карл. – Я могу его позвать, но он не пойдёт, в нём есть стержень, а значит, есть и гордость.
– Пойдёт, Карлик, пойдёт, – улыбнулась Дина. – Тут не в гордости дело. Или ты, может быть, ревнуешь?
Карл сплюнул, локтем отстранил жену и двинулся к возглавляемой мэром группе встречающих.

Рэдрик Шухарт, 34 года, 
освобождённый под залог заключённый 
Упакованную в холщовый мешок «смерть-лампу» Рэдрик нёс на плече. На лампу была она не похожа, а похожа была на корявый, тронутый плесенью старый гриб с потрескавшейся пластинчатой шляпкой.
Шаг за шагом Рэдрик приближался к дожидающейся его толпе. И с каждым шагом всё больше краснел и чаще пульсировал «рачий глаз». На секунду это озадачило Рэдрика, потом он понял. Там, за границей Зоны, стояли чужие. Много чужих, очень много, все.
Когда он выбрался на обычную землю, «рачий глаз» из красного стал багровым. Рэдрик плохо помнил, что было дальше. Поздравления и рукопожатия, лозунги и речи, постные рожи, нажратые морды и самодовольные хари. Жабы, твердил про себя Рэдрик, уклоняясь от рукопожатий и похлопываний по плечу. Гниды, вот вы кто.
– Мистер Шухарт?
Рэдрик, стряхнув с предплечья чью-то потную руку, обернулся. К нему приближался низкорослый, с могучими плечищами и свёрнутым на сторону боксёрским носом наголо бритый парень.
– Чего надо? – грубо ответил Рэдрик, пытаясь вспомнить, где видел этого парня и кто он такой.
– Карлик Цмыг, – представился низкорослый здоровяк и протянул руку. – Тут вот какое дело, мистер Шухарт.
Рэдрик собрался было послать этого кабана недобитого с его мистерами куда подальше, потому что никаких дел с ним иметь не желал, но внезапно напоролся взглядом на собственную ладонь. «Рачий глаз» стремительно тускнел, бледнел и через пару секунд стал матовым. Перед Рэдриком стоял «свой».
Рэдрик протянул руку, затем шагнул вперёд и обнялся с низкорослым.
– Карлик, – сказал он, – можешь называть меня Рыжим. Какое у тебя ко мне дело?

Ричард Г. Нунан, 54 года, представитель поставщиков электронного оборудования при хармонтском филиале Международного института внеземных культур 
Ричард потерял счёт опорожнённым бокалам, стопкам и рюмкам. Вечеринка была в разгаре, и то, что за окнами шикарного, доставшегося Дине после смерти отца особняка уже начинало светать, явно никого не смущало.
– А я тебя ищу, Дик, – услышал Ричард весёлый голос Рэдрика за спиной. – Я отсюда сбегаю, ну их всех с их танцульками к чертям. У меня дома выпивка ничуть не хуже, зато не надо отбиваться от вешающихся на шею дамочек. Пойдём? Гута сготовит твой любимый салат с моллюсками. Посидим, да и потолковать надо насчёт того, что делать дальше.
Ричард согласно кивнул. Потолковать и в самом деле было необходимо, и чем скорее, тем лучше. Ему предстоит уговорить Рыжего вытащить из Зоны схороненный Гуталином хабар. Но не спешить с этим: хабар в Зонах на исходе, цены сейчас резко пойдут вверх. Надо составить план, как, когда и что выносить. При умелом подходе Рэд через пару лет станет миллионером. К тому времени и медики, глядишь, что-нибудь придумают, будет чем платить хирургам за операции. Ричард невольно хмыкнул и в который раз удивился, что заботится о Рыжем, словно о себе самом. Особенно удивительным было то, что забоится искренне.
– Спускайся вниз, Дик, – улыбнулся Рэдрик. – Я попрощаюсь с Карликом и тебя догоню.
Ричард скатился по парадной лестнице на первый этаж, принял у дворецкого шляпу и выбрался в сад. Было ещё темно, с верхнего этажа гремела музыка, в десяти шагах от парадного крыльца долговязый расхристанный тип, согнувшись, блевал на элитный розовый куст.
Заложив руки за спину, Ричард посеменил по садовой дорожке к воротам. Прежде всего, надо заручиться согласием Гуты. Вдвоём они рыжего дурака уговорят. Клятву он давал, видите ли, кто сейчас соблюдает клятвы. К тому же покойнику. К тому же неизвестно, успел ли Рыжий поклясться, говорит, что и сам не уверен. Ладно, так или иначе…
– Дик, – прервал размышления голос Рыжего.
Ричард обернулся. Рэдрик размашисто шагал по садовой дорожке к нему, но внезапно остановился, словно споткнувшись, и замер. Ричард сморгнул. Дружеская улыбка слетела у Рыжего с лица, опустив глаза, тот едва ли не с ужасом разглядывал ладонь левой руки.
– Что с тобой? – обеспокоенно спросил Ричард. – Выпил лишнего?
Рэдрик не ответил, и Ричард почувствовал, что секунду назад случилось нечто страшное, непоправимое, и это непоправимое сейчас обрушится на него. Он осторожно отступил назад, лихорадочно пытаясь сообразить, что же произошло, и сообразить ему не удавалось.
– А ведь это ты, Дик, – медленно сказал Рэдрик.
Из ладони его полыхнуло кроваво-алым, словно заработал аварийный фонарь.
– Что «я»?
Рэдрик шагнул вперёд. Хищное конопатое лицо его закаменело.
– В тот день, когда меня сцапали в «Боржче» вместе с Эрни. Утром Костлявый спросил, с кем я встречался у «Метрополя» до того, как идти к нему. Я не ответил, но встречался я в то утро с тобой. И про шар знали только Стервятник и ты. И теперь. Это ведь ты организовал всё дело? Мне и раньше намекали, что закладывать, кроме тебя, некому. А Эрни однажды напрямую сказал, в камере, и я, дурак, с ходу влепил ему по роже.
Ричард молчал, он не в силах был выговорить ни слова. Смерть в упор смотрела на него глазами человека, который называл его другом. И которого он называл другом, да и считал другом, несмотря ни на что.
– Тебе нечего сказать, Дик?
Ричард сглотнул. Как тогда, в Сингапуре, мелькнула запоздалая мысль. Мордой об стол, затылком об стену. Но тогда у него был револьвер, тогда спецагенты ещё носили оружие. Но не сейчас. Не пристало ему, с его старательно наработанным имиджем безобидного мальчика на побегушках, который со всеми в прекрасных отношениях и у всех на хорошем счету, таскать с собой ствол. И поэтому сейчас Рыжий попросту убьёт его. Удавит голыми руками.
– Т-ты хватил л-лишнего, Рэд? – запинаясь, выдавил из себя Ричард Г. Нунан. – М-мы ведь с тобой друзья, спроси Г-гуту, спроси кого хочешь, любой т-тебе скажет.
Рэдрик молчал. Долго, очень долго. Потом сказал:
– Мне не надо никого спрашивать, у меня есть советчик, который врать не станет. Ступай, Дик…
– Что? – выдохнул Ричард. – Что ты сказал?
– Ступай. Я отпускаю тебя. Убирайся из города, ты здесь чужой. Ну! Пошёл вон!
Ричард попятился. Повернулся и, ещё не веря, что ему только что подарили жизнь, побежал по садовой дорожке к воротам. Вылетел на бульвар, со всех ног припустил к своему «Пежо». Рухнул на водительское сиденье, трясущимися руками нашарил в кармане «этак», с силой вогнал его в приёмное гнездо и дал по газам.
Свой, чужой, беспорядочно думал он. Свой-чужой. Свой Чужой. Свой. Чужой.

Ежи Квятковски, 14 лет, 
учащийся общеобразовательной средней школы 
Мистер Барнс, отсвечивая лысиной и поскрипывая мелом, выводил на доске очередную формулу. Ученики прилежно марали бумагу в тетрадях. Ежи, подперев кулаком подбородок, бездумно глядел в окно. Парты вокруг него пустовали: сесть по соседству с хармонтским эмигрантом желающих не нашлось.
Ежи оторвал взгляд от унылого зимнего пейзажа за окном и оглядел затылки одноклассников. Вонючки, привычно подумал он, чистюли слюнявые. Перевёл взгляд на учителя, хмыкнул, с треском выдрал чистый лист из тетради, скомкал и забросил в рот. С минуту ожесточённо жевал, затем выплюнул в ладонь, примерился и запустил мистеру Барнсу в затылок.
– Квятковски! – Учитель развернулся от доски к классу, круглое совиное лицо его побагровело, очки съехали на кончик носа.
– Да, сэр.
– Вон отсюда!
Ежи презрительно скривил губы, небрежно поднялся, закинул на плечо ранец и, припадая на левую, короткую, ногу, двинулся на выход. Одноклассники старательно отводили взгляды, связываться с Ежи Квятковски было чревато.
– Соблаговолите, – голос учителя стал елейным, – поставить в известность отца. Я давно хочу с ним побеседовать насчёт вас.
Ежи плечом толкнул входную дверь. Обернулся на пороге.
– Поставлю, поставлю, – ухмыльнувшись, сказал он. – Отца. Только вряд ли вы станете с ним беседовать. Мы ведь заразные. Или всё же рискнёте?
Мистер Барнс не ответил. Ежи с грохотом захлопнул за собой дверь и похромал по школьному коридору. Невесело усмехнулся, глядя на мемориальную доску, украшающую школьный музей физики. Пять лет назад, будучи в Алингдейле проездом, школу посетил нобелевский лауреат, светило мировой науки доктор Валентин Пильман. Доктор был настолько любезен, что прочитал старшеклассникам лекцию о так называемых артефактах, предметах внеземной цивилизации из хармонтской зоны посещения. Особого интереса лекция не вызвала, старшеклассники, не стесняясь, позёвывали в кулаки. Когда они, наконец, разошлись, оставшийся с нобелевским лауреатом тет-а-тет Ежи Квятковски заявил, что «гидромагнитная ловушка, объект 77-Б», в простонародье называемая «пустышкой», вполне может оказаться, по его мнению, пулемётным диском. В том случае, конечно, если предположить, что стреляет пулемёт эдаким жидким наполнителем. Лауреат стянул с носа очки, протёр чёрные подслеповатые глаза и осведомился, сколько уважаемому собеседнику лет. Затем лауреат уселся за кафедру и предложил Ежи высказать мнение об «объектах К-23», именуемых ещё «чёрными брызгами». Ежи не стал скрывать, что «брызги» ему лично весьма напоминают пули. Беседа затянулась до восьми вечера, и, покидая школу, доктор Пильман просил директора держать его в курсе об успехах молодого человека девяти лет от роду. Тот, изнывая от угодливости, заверил, что всенепременно.
Ежи миновал музей и двинулся к лестничной клетке. На полпути остановился, извлёк из внутреннего кармана тужурки заточенный гвоздь и старательно вывел на стене нецензурное ругательство. Осмотрел буквы, остался доволен, размашисто нацарапал тем же гвоздём подпись. Пинком своротил прилепившийся к торцевой стене лестничной площадки питьевой фонтанчик и съехал по перилам на первый этаж. Вышел на крыльцо, по обледеневшей тропе пересёк школьный двор и выбрался за ограду.
Занесённая снегом арлингдейлская улица была пустынна. На севере она обрывалась, упираясь в железнодорожную насыпь, на юге ветвилась – под прямыми углами отстреливала побеги переулков и устремлялась дальше, в жилую, зажиточную часть города.
Дорога к дому Квятковски шла через насыпь. Когда-то за насыпью был район, где селилась городская голытьба. В прошлом жильё там стоило дёшево, дешевле, чем где бы то ни было в провинциальном Арлингдейле: район традиционно пользовался дурной славой. Теперь жильё не стоило ничего – можно было занять любую одноэтажную, обшарпанную халупу и жировать в ней, не платя никаких налогов. Желающих жировать, однако, не находилось вот уже третий год.
Ежи неспешно дохромал до насыпи, переждал, пока пройдёт элегантный пассажирский экспресс, поразмышлял, стоит ли запустить в него камнем, решил воздержаться и с последним гудком стал взбираться.
По ту сторону насыпи его ждали. Стивен Кертис, десятиклассник, которого Ежи отлупил на прошлой неделе, дружок Кертиса Рассел Нот, которому досталось на позапрошлой, и ещё двое. Ежи вгляделся, и липкая волна страха, родившись в районе желудка, поднялась по груди и омыла сердце. Братья Джиронелли, кряжистые, бородатые, отсидевшие в тюрьме за грабёж. Поговаривали, что братья связаны с серьёзными людьми, поэтому и отделались двухгодичными сроками там, где другие мотали бы лет по шесть. Руки оба брата прятали за спины, и нетрудно было догадаться, что припасли в кулаках сюрпризы.
Ежи застыл на рельсах. Убежать не дадут, да и не особо побегаешь, когда левая нога на три четверти дюйма короче правой. Ежи криво усмехнулся, перешагнул рельс, сбросил ранец прямо на покрытый грязно-белёсым снегом склон насыпи и боком начал спускаться. Внизу остановился, сунул руку за пазуху, выдернул из кармана заточку.
Он успел, извернувшись, полоснуть младшего Джиронелли по предплечью, рукав щегольской спортивной куртки враз покраснел. Больше Ежи не успел ничего: бейсбольной битой у него вышибли из ладони заточку, потом, пока держался на ногах, лупили кулаками в лицо. Затем он упал и ещё пару минут катался по ставшему из белёсого красным снегу, закрываясь руками от безжалостных ударов ботинками по лицу. Сознание он потерял, лишь когда подбитым стальными скобами каблуком влепили сзади в затылок.
Ежи не знал, сколько времени пролежал без чувств. Когда он пришёл в себя, было ещё светло. Он не помнил, как добрался до дома. Боль ярилась, бесновалась в нём. Раскалывалась голова, и каждое движение отзывалось прострелом в сломанных рёбрах. Шатаясь и падая, захлёбываясь кровью, сочащейся из разбитых, ставших беззубыми дёсен, Ежи тащился мимо брошенных нежилых лачуг, тащился долго, мучительно и, когда, наконец, добрался, рухнул на крыльцо лицом вниз и вновь отпустил сознание прочь.
Очнулся он уже вечером, в кровати, едва не заорал от боли, но сдержался, медленно, по дюйму, поднял руку и принялся себя ощупывать. Голова была забинтована, грудь натуго перехвачена корсетом, левый глаз горел под наложенной на него повязкой. Ежи откинул одеяло и попытался спустить на пол ноги, но взрывной болевой прострел этому намерению воспрепятствовал. Тогда Ежи медленно, опасливо повернулся на бок и прислушался – с кухни доносились родительские голоса.
– С меня достаточно! – нервно, истерично кричала мама. – Достаточно, ты понимаешь?!
Отец в ответ неразборчиво загудел, затем раздался звон битой посуды, а за ним звуки плача – громкого, отчаянного, навзрыд. А потом грохнула входная дверь, и сочный, грудной голос Яника перекрыл плач. Полминуты спустя брат шагнул через порог спальни, прикрыл за собой дощатую щелястую дверь. Свечной огарок в его руке бросал неверные тряские сполохи на скуластое, дерзкое, с резкими чертами и глубоко посаженными серыми глазами лицо.
– Больно? – негромко спросил Ян.
Ежи не ответил. Тогда Ян в два широких шага покрыл расстояние от порога до кровати и опустился на край. Огарок в его мозолистом, заскорузлом, со сбитыми костяшками боксёрском кулаке казался беспомощным ростком, выпущенным чудовищных размеров картофелиной.
– Кто это сделал? – нарочито спокойно спросил Ян.
Ежи вновь не ответил.
– Я спросил, кто это сделал, – повторил Ян ещё спокойней, чем прежде.
Ежи стиснул челюсти.
– Это моё дело, – с трудом выталкивая слова, сказал он. – Личное, я сам с ними разберусь.
Он мог бы поклясться, что мгновение спустя серые холодные глаза брата полыхнули яростью.
– Ошибаешься, – увесисто сказал Ян. – Это дело семейное. Итак: кто?

Ян Квятковски, 21 год, без определённых занятий 
Ссутулившись и натянув до бровей лыжную шапочку, Ян протопал по тёмному извилистому переулку и выбрался на главную улицу. Арлингдейл засыпал, огни в окнах уже большей частью погасли, и неоновые лампы на вывесках и витринах горели сейчас вполнакала.
Держась подальше от тусклого света уличного фонаря, Ян одну за другой выкурил три сигареты. Затем, не отрывая взгляда от переливающейся четырьмя цветами нарядной вывески с надписью «Парадиз», пересёк улицу. Стриптиз-бар был единственным заведением в городе, где можно было найти выпивку, травку или девочку в любое время суток.
Втянувшись в тёмный узкий проход между домами, Ян присел на корточки и, привалившись спиной к стене, стал ждать. Мама правильно сказала тогда – с неё достаточно. С них всех достаточно. Пять лет непрестанной, безостановочной травли из-за кретинских суеверий, по сути, ни за что. Надо убираться отсюда, из этого тихого, некогда казавшегося уютным и родным провинциального городка. Однако, прежде чем убраться, необходимо получить по счетам. Город задолжал Зденеку Квятковски, его жене и сыновьям. Задолжал с тех пор, как десять лет назад семья переселилась сюда, поддавшись на уговоры въедливого проныры из Бюро эмиграции. Как же его звали, этого прилизанного, вкрадчивого типа с бегающими глазками… Ян не помнил.
Десять лет назад Зденек Квятковски продал дом в Хармонте, оставшийся ему от отца, польского эмигранта, успевшего удрать от европейской кориченвой чумы. Кто ж знал, что цены на недвижимость в непосредственной близости от Зоны вскорости взлетят до небес. Знал, со злостью подумал Ян, тот прилизанный тип из Бюро эмиграции или откуда он там, знал наверняка. Эти подонки сделали тогда на хармонтском жилищном буме миллионы.
Вырученных за дом денег и пособия, которое Бюро «щедро» предоставляло желающим переселиться, Зденеку хватило на покупку бензоколонки с автомастерской в оживлённом месте – на перекрёстке Арлингдейлской окружной с муниципальным хайвэем. Осталось ещё на уплату первого взноса за просторную и солнечную квартиру в центре города.
Первые годы отец с матерью надрывали жилы и выбивались из сил, чтобы поднять сыновей. Зденек Квятковски не вылезал из мастерской, Тереза – из посудомоечной в придорожной пиццерии. Ян после школы дотемна горбатился, помогая отцу на заправке, и даже малолетний Ежи умудрялся подрабатывать разносчиком пиццы.
Через пару лет дела пошли на лад. Мастерская обросла клиентурой и стала приносить постоянный доход. Муниципальный хайвэй расширили, что заметно увеличило оборот на бензоколонке. Тереза теперь сидела на кассе в небольшом, торгующем всякой автомобильной всячиной семейном магазинчике при мастерской. Ян выиграл юношеский чемпионат города по боксу среди полутяжей, сразу вслед за ним взял серебро в первенстве штата, и тренеры стали прочить ему блестящую карьеру. Тихого, вежливого и улыбчивого Ежи учителя начальной школы усердно ставили одноклассникам в пример. Он запоем читал, самостоятельно штудировал учебники физики для старших классов и неизменно выигрывал шахматные турниры. В отличие от задиристого, спуску никому не дававшего старшего брата, Ежи Квятковски считался лучшим и одним из самых перспективных учеников в школе.
Так продолжалось до тех пор, пока по городу не поползли слухи, один другого несуразнее и нелепее. Началось с автомобильных аварий: какой-то умник подсчитал, что девять из десяти столкнувшихся, слетевших с трассы в кювет или снёсших придорожное дерево автомобилей заправлялись в последний раз на бензоколонке Зденека Квятковски. В арлингдейлской вечёрке опубликовали статью, в которой напрямую об этом говорилось. Сразу вслед за статьёй угробился на гололёдной дороге местный священник, за полчаса до аварии забравший отремонтированный «рено» у Зденека из мастерской. Тем же вечером за святым отцом в рай проследовал начальник полиции, которому Зденек с утра поменял масло. А ещё через неделю, час спустя после того как покинул заправку, проломил ограду и рухнул с моста автобус с бейсбольной командой.
Зденек Квятковски подал на редактора вечёрки в суд и добился опровержения. Положения дел оно не спасло. На Арлингдейл и его горожан одно за другим обрушились несчастья. Люди стали выпадать внезапно из окон, ломать конечности, в разы увеличилась смертность от инфарктов, инсультов и раковых опухолей. Сотню жизней унесла эпидемия гриппа. Едва она закончилась, с востока налетел невиданной силы ураган, вслед за ним пришло землетрясение. Снежная лавина похоронила под собой горнолыжную базу со всем персоналом и тремя десятками туристов. В довершение всего, в городе объявился сексуальный маньяк-растлитель, за которым безуспешно охотились до сих пор.
Нашлись новые умники, засевшие за статистические расчёты и вскоре выпустившие сенсационный бюллетень. В поразившей город цепи несчастий обвинялись три семьи хармонтских эмигрантов, на этот раз не огульно и навскидку, а с цифрами и выкладками. На двухстах пятидесяти снабжённых таблицами, диаграммами и графиками страницах доказывалось, что жертвами катаклизмов стали люди, так или иначе с эмигрантами связанные или пересекавшиеся. Бюллетень был подобен разорвавшейся бомбе – в городе началась охота на ведьм.
Зденеку Квятковски официально предложили убраться, грозя в случае несогласия большими и малыми неприятностями. И те и другие начались, едва Зденек убраться отказался. Из квартиры семью Квятковски выжили после того, как банк востребовал назад ссуду на жильё. Мастерскую пришлось закрыть – ремонтировать автомобили у Квятковски местные жители отказывались даже забесплатно. Неделю спустя судьбу мастерской разделил магазин. Лишь бензоколонка теперь позволяла перебравшейся в убогий квартал за железнодорожной насыпью семье кое-как сводить концы с концами.
Вскоре, впрочем, квартал опустел: соседствовать с «прокаженными» не желали даже самые отпетые городские подонки: воры, хулиганы, профессиональные безработные, попрошайки и нищеброды.
Ежи стал всё чаще возвращаться домой с расквашенным носом или подбитым глазом. Пару раз в школу разбираться являлся Ян, и на время избиения прекращались, потом вспыхивали по новой.
– Дерись, – жёстко сказал брату Ян. – Не жди, пока придётся давать сдачи, нападай первым, всегда. Только так можно заставить с собой считаться.
Тихий и вежливый книжный мальчик Ежи совету внял. Физика и шахматы были заброшены. Изнуряя себя многочасовыми ежедневными тренировками, завершающимися спарринг-боями с братом, за три года из первого ученика Ежи превратился в наглого и дерзкого хулигана, терроризирующего всю школу, включая директора и учителей.
Яну один за другим отказали колледжи, куда он пробовал подать документы. Теперь вкалывал он на железнодорожной станции по двенадцать часов в сутки, в одиночку разгружая вагоны.
Однажды, когда Ян возвращался с разгрузки заполночь, наперерез ему из-за приземистого здания железнодорожного депо вышли трое. Отделались они лёгкими травмами, в полную силу Ян не бил. Подступаться к нему после этого случая перестали: выяснилось, что мрачный, себе на уме эмигрант за пазухой носит кастет и, если что, не остановится ни перед чем.
Серия катаклизмов закончилась внезапно, как и началась, но, памятуя о прошлом опыте, горожане по-прежнему бойкотировали единственную оставшуюся в Арлингдейле эмигрантскую семью. Тем не менее вернуться в Хармонт Зденек Квятковски отказался категорически, и долгое время Ян был с ним согласен. До тех пор, пока в дружной и крепкой семье не начались скандалы и ссоры.
– Я не хочу, чтобы мои сыновья стали сталкерами и загнулись в Зоне, – с грохотом крушил кулаком ветхий, занозистый кухонный стол Зденек. – Не будет этого!
– Лучше, чтобы мы все загнулись от голода здесь? – кричала на мужа Тереза. – Что ты заладил: сталкерами да сталкерами? Неужели в Хармонте не осталось другой работы?
Зденек угрюмо отмалчивался, ссоры затихали на день-другой лишь для того, чтобы возродиться с новой силой.
– Мама права, – сказал однажды отцу Ян. – Надо убираться отсюда. Ежи уже, считай, взрослый, на жизнь мы заработаем.
Зденек обругал Яна, но на следующий день тот повторил свои слова вновь. И на следующий. И через два дня.
– Ладно, – сдался, наконец, отец. – Как только Ежи окончит школу, мы вернёмся. В Хармонте шанса доучиться у него не будет…

От гнева Ян стиснул челюсти. Теперь шансов доучиться у Ежи нет в любом случае. Счастье, если брат не останется инвалидом. Эти гады отказались даже положить его в больницу на обследование. А полицейский сержант в участке, ухмыляясь, отказался от расследования.
– Мало ли в городе драк, – сказал он с издёвкой. – Сегодня одного побьют, завтра другого отлупят. Если из-за каждой потасовки мы будем сажать молодёжь в тюрьму, в городе скоро никого не останется…
«Крайслер» братьев Тони и Роберто Джиронелли подкатил к бару за пять минут до полуночи. Ян выудил из-за пазухи кастет, продел пальцы в свинцовые кольца. Тони Джиронелли вылез из машины, помог, придержав дверцу, выбраться двум накрашенным блондинкам. Роберто сдал назад и припарковал «крайслер» к тротуару.
Едва Роберто притушил фары, Ян вскочил. Вывалился из прохода между домами. Опустив голову и шатаясь, словно пьяный, поплёлся к бару.
– Эй, приятель, – со смехом окликнула его одна из блондинок. – Где это ты так нагрузился?
Ян рванулся. В три прыжка поравнялся с компанией и с маху всадил кастетом Роберто Джиронелли в переносицу. Развернулся, ногой в живот достал Тони и, когда тот согнулся от боли, ввалил сложенными в замок руками в затылок.
Истошно завизжали девицы. Ян подскочил к лежащему навзничь Роберто, обутой в рабочий ботинок ногой своротил ему челюсть. Подпрыгнул и обеими ногами сокрушил рёбра. Метнулся к пытающемуся удрать на четвереньках Тони, ухватил за шиворот, вздёрнул. Дверь бара распахнулась, оттуда на крыльцо вырвались посетители. Ян, развернув Тони к себе, заехал ему коленом в пах, всадил ребром ладони в кадык, приподнял враз обмякшее, ставшее безвольным тело и швырнул навстречу набегающей из бара толпе. Развернулся и, отмахивая прыжками, побежал прочь. Минут десять Ян петлял по арлингдейлским ночным переулкам, затем, убедившись, что его не преследуют, сбавил шаг.
Четверть часа спустя Ян забрался в угнанный накануне старый, видавший виды пикап. Ещё через двадцать минут пикап притормозил возле двухэтажного особняка Кертисов. Ян на ощупь нашарил под сиденьем бутыль, до краёв наполненную бензином. Была бутыль заткнута плотной промасленной паклей, из которой тянулась волокнистая нить фитиля. Ян выбрался из машины, чиркнул зажигалкой, поджёг фитиль, дождался, когда язычок пламени подберётся вплотную к пакле, и с размаху метнул бутыль в окно первого этажа. Прыгнул за руль и дал по газам. Ещё через полчаса вторая бутыль полетела в окно бакалейной лавки, которую держал отец Рассела Нота.
Ян взглянул на часы и выругался вслух – времени на прощание с родителями и братом не оставалось. Ничего, они поймут. К трём утра Ян, провожаемый доносящимся из города воем полицейских сирен, вывел пикап на окружную. Промчался до пересечения с хайвэем, притормозил. Бросил последний взгляд на так и не выручившую семью Квятковски бензоколонку. Вырулил на трассу и, пока не рассвело, безостановочно гнал на восток. Затем съехал с хайвэя на грунтовку, через полмили загнал пикап в лес, вылез и скорым шагом двинулся обратно к дороге. В пять утра его подобрал дальнобойщик, водитель овощной фуры. С ним Ян проехал на восток сотню миль, рассчитался пачкой сигарет и сменил фуру на рефрижератор. К вечеру он был уже в пятистах милях от Арлингдейла.
– Как добраться отсюда до Хармонта, приятель? – осведомился Ян у владельца круглосуточного придорожного ресторанчика.
Выслушал ответ, поблагодарил, попросил разрешения переночевать в подсобке. Утром наколол хозяину дров и помог разгрузить продуктовый фургончик. Получил вместо платы омлет с ветчиной, крекерами и апельсиновым соком, на скорую руку проглотил и поднялся, собираясь прощаться. В следующее мгновение Ян застыл, услыхав голос телевизионного диктора из программы экстренных новостей.
– Новая серия преступлений совершена вчера в Арлингдейле, – скороговоркой трещал диктор. – Четыре человека доставлены в городскую больницу с ожогами различной степени тяжести. Ожоги получены в результате пожара, возникшего в доме пострадавших, в окно которого неизвестный ночью бросил бомбу с зажигательной смесью. Ещё двое, братья Роберто и Антонио Джиронелли, госпитализированы после жестокого избиения, совершённого неизвестным за час до начала пожара. На операционном столе Антонио скончался, за жизнь Роберто сейчас борются врачи. В обоих преступлениях подозревается некто Ян Квятковски, исчезнувший из города той же ночью.
Пару секунд Ян изучал сменившую физиономию диктора фотографию. Была она пятилетней давности: рефери на ринге поднимал радостному победителю руку в боксёрской перчатке. Ян хмыкнул и бросил беглый взгляд в прилепившееся к стене у входа зеркало. Узнать в заросшем щетиной, лохматом и неопрятном бродяге того короткостриженого паренька с атласной кожей и ясным открытым взглядом было нелегко.
Ян попрощался и, выбравшись на хайвэй, поднял руку.

Карл Цмыг, 29 лет, предприниматель 
Закинув ноги на стол и пуская в потолок кольца сигаретного дыма, Карл Цмыг принимал посетителей. Было посетителей двое, и выглядели оба так, что в приличном обществе показаться рядом с ними было бы зазорно. Карл, однако, условностями пренебрегал: мало ли как человек выглядит, главное то, что у него внутри и может ли он быть полезен для дела. Прощелыга Мартен и Киприот Сатырос для дела годились. Карл знал обоих издавна, ещё с тех пор, как все трое, тогда ещё никому не известные наглые молокососы, вынесли из Зоны свой первый хабар.
С тех пор, однако, многое изменилось. Киприот отсидел два года в камере, Прощелыга умудрился от тюрьмы отвертеться, но оба, как были нищими выпивохами, завсегдатаями расплодившихся в последнее время баров и пабов, так и остались. Карлу удалось подняться на несколько ступеней выше. Отношения между ними тремя, впрочем, мало изменились и остались приятельскими – снобизм и барство Карлу были несвойственны.
– Давайте уже, предъявляйте, – насмешливо сказал Карл. – Если, конечно, есть что предъявлять.
Прощелыга Мартен высморкался в кулак, утёр ладонь о штаны и потащил из-за пазухи брезентовый мешок с хабаром.
– Тут вот какое дело, Карлик, – пробормотал он. – Хабара нынче кот нагадил, сам знаешь. Но кое о чём мы хотим тебе рассказать.
– О чём же? – Карл небрежно высыпал содержимое мешка на стол.
«Пустышка», три «чёрных брызги», два «браслета» и «зуда». И всё. После того как полгода назад из города внезапно исчез Ричард Г. Нунан, поток хабара из Зоны принимал Карл. А точнее, ручеёк, норовивший вот-вот иссякнуть. Чем занимался в Хармонте пропавший Ричард, Карл догадывался. А потом и уверился, когда через неделю после того как Нунан исчез, Карлу нанёс визит некий Лемхен, похожий на одряхлевшего бойцового бульдога, изрядно потрёпанного в собачьих боях. Этот Лемхен битый час юлил, перхал, откашливался, утирал носовым платком слезящиеся собачьи глаза, а потом взял и выдал, что Ричард был, можно сказать, его другом. И не просто другом, а эдаким, с позволения сказать, работягой, которому Лемхен платил за труды. И что в сферу деятельности Ричарда входил контроль за утекающим из Зоны хабаром, о чём Карл, впрочем, и сам догадывался без всякого Лемхена. И что теперь контролировать хабар некому, но человек в авторитете в этом деле непременно нужен и даже необходим.
Карл справился с искушением послать визитёра, откуда пришёл, и предложил изложить в деталях. Бульдогообразный Лемхен в детали, однако, вдаваться не стал, а вновь битый час юлил, перхал и откашливался. После чего заявил, что Карлу лучше бы согласиться сотрудничать, тем более что ничем ему это сотрудничество не грозит, а вот отказ может обернуться всякими неприятными неожиданностями. К этому времени Карл уже смекнул, что к чему. Он кликнул Сажу и велел подать её фирменный кофе, который та варила на углях – по-африкански, с запахом дыма и едва уловимым горьковатым привкусом золы. Затем Карл откупорил бутылочку коньяку, старого, выдержанного, оставшегося ещё от покойного Барбриджа. Под кофе с коньяком побеседовали предметно. В результате Карл согласился замкнуть контакты Ричарда на себя и хабаром делиться сообразно здравому смыслу, на основе взаимоуважения сторон. В знак благодарности Лемхен брал на себя урегулирование и утряску возможных неприятностей с властями. Он также обещал всяческое содействие в начинаниях, намекал на некую особую организацию, заинтересованную в инициативных и верных людях, и, наконец, убрался.
Пару следующих месяцев Карл занимался замкнувшимися на него контактами. Первым делом он уволил к чертям Мосла, бестолкового управляющего, которого Ричард, по всей видимости, держал для прикрытия. Карл в прикрытии не нуждался и на место Мосла поставил как раз к тому времени освободившегося из тюрьмы Носатого Бен-Галлеви. С людьми Носатый ладить умел, был, как подобает еврею, оборотист и деловит, правда, насколько Карл подозревал, путался за его спиной с Диной. Впрочем, на фривольный нрав супруги он давно уже махнул рукой. В особенности после того, как та поклялась, что Артур рождён от законного мужа, а Мясник, повозившись с анализами, отцовство Карла подтвердил.
– Карлик, ты что, не слушаешь? – вклинился в воспоминания гортанный голос Киприота Сатыроса.
– Извини, отвлёкся, – Карл выудил из бокового кармана перетянутую резинкой пачку зелёных. Отсчитал полтора десятка купюр, толкнул по полированной столешнице по направлению к визитёрам. – Так о чём вы хотели мне рассказать?
– Премного благодарны, – Прощелыга Мартен смёл купюры со стола, свернул трубочкой и упрятал за пазуху. – Ты западный склон пика Боулдер хорошо помнишь?
Карл наморщил лоб. На склонах пика Боулдер он бывал добрых пять, а то и шесть лет назад. Когда ещё сталкерствовал и, рискуя в любой момент отдать богу душу, по этим склонам ползал. Бывало, на четвереньках ползал, а бывало, и по-пластунски. Северная окраина зоны, хабара там всегда было мало, но тем не менее находили… Он, помнится, нашёл там «белую вертячку», товар редкостный и недешёвый. Или то было на другом склоне, на восточном?..
– Успел подзабыть, – признался Карл. – Так что с ним, со склоном?
– С ним ничего, – кучерявый и смуглый Киприот скривил толстые губы. – А вот под ним… На, взгляни, – Киприот извлёк из бокового кармана и протянул Карлу фотографию. – Позавчера щёлкнули, против солнца нерезко вышло, но разобрать можно.
Карл вгляделся. Сначала было ничего не понять: земля и земля, серая, голая, потрескавшаяся, кое-где вздувающаяся корявыми нарывами-валунами.
– В левом нижнем углу, – помог Прощелыга Мартен. – Видишь?
Карл увидел. Бурую неровную кляксу, похожую на раздавленную морскую звезду. И что-то пёстрое в углу у обреза, на самом краю этой кляксы. Карл вопросительно поднял на Прощелыгу Мартена взгляд.
– Гробанулся кто-то, – объяснил Прощелыга. – Совсем недавно, ещё три недели назад этого не было.
– Мир праху, – сказал Карл спокойно. – И что с того?
– На, взгляни, – Киприот протянул вторую фотографию. – Это сразу за его тряпьём, того, гробанувшегося, в кадр не влезло.
Карл присвистнул.
– Похоже на «Золотой шар», – сказал он. – Откуда он там? Или это что же, другой?
«Золотой шар» вынес из Зоны Рыжий Шухарт. В одиночку вынес, подцепив к гелиевому баллону. Поговаривали, что оказался «шар» нефункционален, хотя легенды о нём ходили всякие. Якобы исполнял «шар» желания. Согласно одним версиям, любые и чьи угодно, согласно другим – только самые сокровенные и только для избранных. «Шар» в лабораториях разобрали чуть ли не на куски – Карл пробегал глазами институтские доклады и рефераты. Никаких особых свойств у «шара» обнаружить не удалось. Болванка и болванка, изготовленная, правда, из неизвестного на Земле сплава. Приезжала даже компания экстрасенсов из Гарварда, которые по очереди и хором принялись пытать «шар» идиотскими тестами. Помнится, Носатый рассказывал анекдот в тему. Что якобы пожелал один телепат переспать с Мартой Блонди, секс-бомбой, приехавшей в Хармонт сниматься в эротическом боевике. Тем же вечером в баре телепат к Марте подкатился и давай внушать, как будет обхаживать её ночью в койке. А та, дескать, ему в ответ, мысленно, разумеется: «Ну ты и мудак».
– Это и есть «Золотой шар», – понизив зачем-то голос, сообщил Прощелыга Мартен. – А откуда он там, кто его знает. Может, из-под земли. Может, рожает их Зона или растит как грибы. А перед ним, как и перед тем, первым, – «мясорубка». Вот и накрылся сопляк, который туда полез. Там расщелина, Карлик, зайти можно только с юга, вот здесь, – Прощелыга ткнул в фотографию нечистым пальцем с обкусанным ногтем. – Функционален или нефункционален, пускай профессора разбираются. Но загнать его можно за большие деньги. И вообще, может, тот, первый, и был нефункционален, а этот наоборот. В Зоне со многим хабаром так, сам знаешь. Одна «пустышка» пустая, другая полная, от одной «зуды» у псов бешенство, другая им до Полярной звезды. В общем, так, смотри: до границы Зоны оттуда рукой подать. Мили полторы по прямой, не больше. Если сделать с умом, то…
Прощелыга Мартен замолчал.
Карл задумчиво побарабанил пальцами по столу. Сделать с умом означало, что «мясорубке» нужно принести жертву, тогда проход, который она охраняет, на время откроется. Брат его жены Артур, в честь которого они с Диной назвали сына, такой жертвой как раз и стал. Ладно, кое в чём Дина права: те дела быльём поросли, нечего о них думать.
– Карлик, – сказал Киприот Сатырос проникновенно, – медлить нельзя. Мало ли рядом с Зоной отирается ловкачей. Пускай все они никуда не годятся, но наткнуться на «шар» может любой щенок. Один вон уже наткнулся. А если их будет несколько… Сам прикинь, одного «мясорубка» перемелет, а остальные за милую душу «шар» и утащат.
Карл нахмурился. Очевидные вещи Киприот мог бы и не излагать.
– Ладно, – сказал Карл негромко. – Есть у меня на примете один. Из свежих. Только он…
Карл замялся. Этого «свежего» неделю назад приводил Носатый, говорил, что работать тот готов за гроши. Карл отказался: парень сразу ему не понравился. Медведь здоровенный, кулачищи дай бог каждому, а глаза убийцы. Носатый так и говорил, что за парнем, вероятно, покойничек, а может статься, и не один. Взять такого в дело – прекрасный способ нажить неприятности: пойди угадай, что тому взбредёт завтра в башку. А вот как отмычка такой сгодится. С его кончиной человечество точно много не потеряет. Как же его зовут, славянское какое-то у парня имя, русское или чешское, что ли… Скорее, польское, вспомнил Карл секунду спустя.
– Что «он»? – напомнил Прощелыга Мартен.
– Да ничего. Вы там с ним поосторожнее, на всякий случай. Тот ещё кандидат.
– Не волнуйся, Карлик, – осклабился Киприот Сатырос. – Как его найти?
– Парня зовут Яном, живёт где-то в трущобах. В общем, спросите Носатого, тот его живо разыщет.
Выпроводив посетителей, Карл налил себе на два пальца коньяку. Не спеша, мелкими глотками осушил рюмку. Жить в грязи и не замараться не получится, это он знал давно, ещё с тех пор как ползал по Зоне сталкером. Ни у кого не получалось, и он никакое не исключение.
Карл поднялся, выбрался из кабинета в коридор и двинулся в детскую. Двухгодовалый Артур самозабвенно играл с Сажей в индейцев. Судя по разгрому, индейцами учинённому, в детской сошлись в кровавом поединке племён эдак шесть.
– Дом только не спалите, – сказал Карл беззлобно.
Артур не отреагировал, он был занят снятием скальпа со здоровенной лохматой куклы. Сажа сделала страшные глаза, погляделась в зеркало и прыснула: зрелище действительно было выдающееся. Карл непроизвольно заулыбался. Сажу он взял на должность помощницы кухарки, но уже через неделю повысил до домработницы, а ещё через месяц произвёл в няньки. Теперь Карл частенько подумывал, что через пару лет девчонка вполне может занять место его личного телохранителя. В свои десять с небольшим Сажа могла дать фору взрослому по части бега на короткие дистанции, борьбы, бокса и владения огнестрельным оружием. На вечеринках подвыпивших гостей она уносила из танцевального зала на закорках, самолично раздевала и укладывала проспаться. Она же подавала Карлу по утрам кофе в постель, а по вечерам смешивала ему коктейли. Она же, бывало, выпроваживала нежелательных и особо настырных посетителей. И она же самозабвенно играла в куклы: наряжая их, выстраивая по ранжиру и заставляя флиртовать с воображаемыми кавалерами.
Артур в Саже души не чаял. Как, впрочем, и Карл: он частенько подумывал о том, что Сажа – лучшее приобретение, которое он когда-либо мог сделать.
– Как дела, девочка? – продолжая улыбаться, спросил Карл.
Сажа сделала книксен.
– Прекрасно, Карлик, – сиплым басом сообщила она. – Спасибо, что спросил, Карлик. Ты, Карлик, можешь идти.
Оба расхохотались.
– Ладно, пойду, – Карл подмигнул и взялся за ручку входной двери.
– Постой, – внезапно попросила Сажа и стала вдруг очень серьёзной. – Поиграй пока без меня, Арчи, – велела она. – Карлик, нам надо поговорить.
– Что такое? – удивился Карл. До сих пор по собственной инициативе Сажа желания поговорить не проявляла.
– Пойдём, спустимся в сад.
В саду на поляне с рододендронами загорала обнажённая Дина. Роды нисколько не испортили её точёную, едва ли не идеальную фигуру с тонкой талией, плоским, смуглым от загара животом и высокой грудью.
Сажа метнула в сторону Дины сердитый взгляд и широченными шагами двинулась к бассейну. Карл едва за ней поспевал. Не утруждаясь раздеванием, Сажа оттолкнулась от бортика и сиганула в бассейн головой вниз. В своём пёстром, полупрозрачном цветастом платье Сажа стремительно пронеслось под водой, словно экзотическая хищная рыба. У дальнего бортика она вынырнула и немедленно ушла под воду вновь. Карл, присев на корточки, терпеливо ждал.
– Что скажешь? – спросил он, когда голова Сажи, наконец, появилась на поверхности.
– Карлик, – Сажа зажмурилась, – только не говори, что это не моё дело, ладно? Я сама знаю, что не моё.
– Хорошо, – согласился Карл, – не буду говорить, что же дальше?
– Твоя жена шлюха, – безапелляционно заявила Сажа и добавила пару выражений, которые сделали бы честь сталкеру, только что чудом выбравшемуся живым из Зоны.
Карл крякнул, помотал головой, затем, сбросив с себя рубаху и джинсы, солдатиком прыгнул в бассейн. Отфыркался, встал на цыпочки и, балансируя руками, чтобы удержать равновесие, снизу вверх посмотрел девчонке в глаза. Вода едва доставала Саже до ключиц, и Карл подумал, что, если бы не запрещающий всякую эмиграцию закон, из неё могла бы выйти мирового класса спортсменка. Баскетболистка, например. Да что там «могла бы» – десятка два-три тренировок, и Сажа начала бы бить рекорды.
– Тебе это безразлично? – не дождавшись ответа, спросила Сажа. – Что твою жену трахает каждый, кто пожелает, стоит только поманить. И это даже особо не скрывается.
Карл невесело усмехнулся.
– Ну, допустим, не каждый, кто пожелает, – сказал он. – Но, по большому счёту, да, безразлично. Я привык. И знаешь что: тебе всё-таки рано рассуждать о таких вещах.
– Брось, Карлик, – Сажа шлёпнула ладонью по воде, подняв фонтан брызг. – Ты не хуже меня знаешь, что во многих вещах я давно стала взрослой женщиной. Как там сказал этот, очкастый: «благоприятная мутация» – да? «Гипертрофированное развитие, хотя и неравномерное», всё такое… Ну что ты хмуришься? Я ни с кем пока не спала и не собираюсь. Да и охотников переспать со мной что-то не видать. Не в этом дело: такая жена – позор для тебя. Даже мне стыдно, когда я вижу, как на неё пялятся твои друзья. Ты не можешь с ней развестись?
– Не могу. Хорошо, пусть будет «пока не могу». Это связано с деньгами, ты не поймёшь.
– Мне и не надо понимать. Если не можешь развестись, её надо грохнуть.
– Что? – опешил Карл. – Что надо?
– Грох-нуть, – по складам повторила Сажа. – За-мо-чить, так ясней? Хочешь, я для тебя это сделаю?
Карл ошарашенно молчал. Хорошо хоть, она решила для начала посоветоваться, огорчённо подумал он. «Гипертрофированное неравномерное развитие», надо же, в самом-то деле.
– Нет, – мягко сказал Карл, когда пришёл, наконец, в себя. – Не хочу. И ещё кое-что: я не хочу больше слышать об этом… – Он запнулся и вдруг добавил само собой пришедшее на ум слово: – Дочка.
Круглое чёрное лицо Сажи исказилось. Ресницы затрепетали, из глаз брызнули слёзы и потекли по щекам.

Управляющий ждал Карла в холле. Мясистая, лупоглазая продувная рожа Носатого Бен-Галлеви при появлении хозяина приняла почтительное выражение. Горбатый и вислый, едва не достающий до верхней губы нос вполлица зашмыгал от избытка чувств, а взгляд маслянистых, навыкате глаз утратил обычное пройдошистое выражение и стал деловитым и сосредоточенным.
В обязанности управляющего входил ежедневный отчёт. В финансах бывший сталкер и отмотавший трёхлетний срок за сталкерство уголовник понимал толк. Под руководством Носатого десятки малобюджетных предприятий, которыми Карл Цмыг на паях с женой владел или во владении которыми участвовал, стали приносить ощутимый доход. За полгода Носатый совершил на этих предприятиях чуть ли не экономическую революцию. Вороватые менеджеры и директора получили отставку, их места заняли другие, честолюбивые и относительно честные. В ресторанах появились новые повара, в мастерских – новые механики и слесари, в борделях – новые девочки. А главное, появились люди, на которых можно было опереться. Выдвиженцы Носатого Бен-Галлеви, менеджеры и мастера, шеф-повара и метрдотели, журналисты и телевизионщики, диспетчеры такси и мадам в весёлых домах ежедневно закладывали и упрочивали фундамент будущего финансового монстра, хармонтской империи Карла Цмыга. Впрочем, никто из них пока об этом не подозревал, включая самого Карла и его управляющего.
– Что нового? – осведомился Карл, пожимая Носатому Бен-Галлеви руку.
– Двенадцать пунктов, Карлик, – скороговоркой зачастил Носатый. – Значит, так: в «Жемчужине» была вчера потасовка, многие получили по соплям, в результате все загремели в кутузку. Там были два наших человека, я распорядился – завтра их выпустят под залог. Залог с тебя.
Карлик кивнул. Мелочей для Носатого не существовало: в дополнение к талантам организатора тот имел ещё и феноменальную память. Следующие полчаса ушли на ознакомление с двенадцатью пунктами. Подробности управляющий помнил наизусть и хранил в памяти ещё долгое время после того, как с инцидентами бывало покончено.
– Есть ещё и пункт номер тринадцать, – поведал Носатый, отчитавшись. – Фактически, это даже не пункт, а так, сплетни. В общем, я это приготовил на закуску, Карлик. Поговаривают, что в Зоне многое изменилось за последние дни.
– Да? – заинтересовался Карл. – Что именно?
– Так сразу даже и не поймёшь, – почесал переносицу управляющий. – Но ходят слухи, что стало как-то не так. Ничего определённого, и всё же… Давай, Карлик, я на этом заострюсь, как полагаешь? Подключу ребят, пускай поотираются по всяким вертепам. Барменов пускай поспрашивают, официантов. Девочек тоже: у выпившего что на уме, то и на языке, а в койке особенно.
– Ладно, – согласился Карл, – подключай, кого считаешь нужным. Премиальные, скажи, гарантирую. Что-то ещё?
Носатый ответил, что у него всё, и сгинул, а Карл выбрался из особняка наружу и с полчаса в задумчивости расхаживал по садовым тропинкам и аллеям. Информация косвенно подтверждала ту, что сегодня он получил от Прощелыги и Киприота, а накануне – от Гундосого Гереша. Зона, облазанная сталкерами и обползанная, истощившаяся и оскудевшая, затихшая и вроде бы затаившаяся, начала пробуждаться к жизни. Так, будто несколько лет копила силы, сжимала и сжимала пружину, а сейчас эта пружина, сжатая уже до отказа, готовилась сработать.

Ян Квятковски, 21 год, без определённых занятий 
До подножия пика Боулдер добрались затемно. Кучерявый и смуглый тип, который велел называть себя Киприотом, медленно съехал с дороги в редколесье, минут пять пропетлял между сосновыми стволами и, наконец, заглушил мотор. Втроём с другим типом, с хрящеватым носом и щегольскими усиками над тонкой линией губ, они закидали джип-внедорожник палыми ветками. Звали усатого типа Прощелыгой, и походило на то, что сущность его прозвищу соответствовала.
На дорогу из редколесья выбрались, когда утренние сумерки уже ослабели, и на востоке горные вершины вызолотило солнцем.
С минуту Ян стоял, привыкая к необычному и невиданному доселе зрелищу. Зона прошла через хребет, склоны оставшихся за внешней её границей холмов были лесистыми, а вершины покрыты снегом. Те же горы, что оказались по внутреннюю сторону границы, были голыми и бесснежными.
– Что уставился? – неприязненно спросил Прощелыга. – Пошли, времени в обрез.
Ян смолчал и послушно двинулся вслед за напарниками. Оба активно ему не нравились. Выбирать, однако, не приходилось: самостоятельно отправиться в Зону – верная смерть, так говорили все, с кем Ян пытался это обсудить. Впрочем, было похоже на то, что собеседники о Зоне тоже знали лишь с чужих слов, но сути это не меняло. На связанные с Зоной темы местные жители готовы были рассуждать, не умолкая. Назывались имена сталкеров, вызывающие у рассказчиков и слушателей благоговение и душевный трепет, словно речь шла, по крайней мере, о небесном воинстве. Обсуждалось, кто, где и когда гробанулся, и отчего с ним такая неприятность случилась. В конце концов Ян обращать внимание на досужие разговоры перестал, но в то, что в Зону лучше в одиночку не соваться, поверил. В Хармонте он прожил два месяца, ночуя на чердаках ветхих трущоб, по сравнению с которыми их арлингдейлское жилище могло смело считаться дворцом. Чтобы не умереть с голоду, подряжался на подсобные общественные работы за гроши. Больше ничего пришлому человеку без документов, от которых Ян, едва покинул Арлингдейл, избавился, не предлагали. Беседы с потенциальными работодателями успеха не принесли, так что, когда носатый и лупоглазый хитрован предложил свести с опытными напарниками, Ян согласился не думая.
– Это эффект такой, – объяснил, обернувшись на ходу, Киприот. – Зона, парень. В ней вечный июль, понимаешь? Войдём, сам увидишь. Снаружи холод или дожди, да хоть ураган или тайфун, а как переступишь черту, попадёшь в лето.
– Угу, – подтвердил Прощелыга. – В убийственное. Есть такой детектив, «Убийственное лето» называется, не читал?
Ян отрицательно покачал головой, поправил лямки от рюкзака на плечах и двинулся дальше. Рюкзак со снаряжением, громоздкий и тяжеленный, напарники навьючили на него. Ян не возражал: оба были хиловаты, в особенности по сравнению с ним. Что за снаряжение было в рюкзаке и для чего оно нужно, Ян не знал, а лишние вопросы задавать не хотелось.
Светало. Похрустывал под ногами ломкий мартовский ледок, зябко подрагивали на ветру голые безлиственные ветви одиноких берёз. С оставшейся за спиной дороги изредка долетал шум от проехавшего автомобиля.
– Привал, – скомандовал Киприот, когда солнце робко выглянуло из-за вершины восточного хребта. – Теперь можно не торопиться, время есть, здесь никто нас искать не станет.
– Почему? – полюбопытствовал Ян. – Почему не станет?
– Зона рядом, – объяснил Киприот. – Периферийный участок. Без особой нужды сюда ни полиция, ни патрули не суются. Да и наш брат, сталкер, тоже. Места здесь всегда были скудные, хабару на них с гулькин хрен.
– Как это с гулькин хрен? – переспросил Ян. – Какого чёрта тогда мы сюда пришли?
– А тебе что же, – вкрадчиво спросил Прощелыга, – надо сразу и много?
– Желательно.
Напарники переглянулись.
– Ты для начала целым вернись, – проворчал Прощелыга, – вот вернёшься целым, и тогда рассуждай. Много вас таких, молокососов. Тоже мне, сталкер, в бога душу мать.
Ян секунду-другую смотрел на него в упор. Затем пожал плечами и скинул на землю рюкзак. Киприот развязал тесьму, выудил изнутри пакет с бутербродами и термос.
– Ты вот что, парень, – сказал он миролюбиво. – Норов показывать здесь не стоит. В Зоне его показывать будешь. На первый раз так: слушаться беспрекословно. Ты ещё ни черта не знаешь и, как там будет, не ведаешь. А там, парень, костлявая на каждом шагу. Притаилась и ждёт. Поэтому, если скажут тебе стоять на месте, стой, пускай даже тряпьё на тебе уже загорелось. А скажут ложись – падай на землю и лежи, пусть даже тебя там на сковородке поджаривают. Понял – нет?
Ян кивнул. Затея всё больше и больше ему не нравилась. И не потому, что этот Киприот разговаривал с ним как с неразумным юнцом. А потому что… Ян попытался определить почему, и долгое время у него не получалось.
– Так за каким дьяволом всё-таки мы идём? – спросил он, управившись с бутербродом и осушив бумажный стаканчик с кофе.
Напарники вновь переглянулись.
– Есть там одна штука, – нехотя ответил Киприот. – Взять только трудно. Вот за ней и идём, а больше тебе и знать пока ни к чему.
Ян сморгнул. Он понял, почему ему не пришлись по душе напарники. Не умом – чем-то другим понял, шестым, может быть, седьмым чувством. Оба разговаривали с ним не как с зелёным несмышлёнышем, а скорее… Ян почувствовал, как струйка пота, родившись в затылке, прочертила по спине кривую и иссякла между лопатками. Как с покойником, понял он. Которому растолковывать что-то – только время терять.
Волевым усилием Ян подавил желание немедленно бежать отсюда прочь. Нервы, подумал он. Правильно говорили: перед Зоной люди становятся нервными, особенно неопытные, некоторых на истерику пробивает. Ян глубоко вздохнул и постарался взять себя в руки. Получалось плохо. Тогда Ян потянулся к рюкзаку и демонстративно заглянул вовнутрь.
– Что это? – спросил он, ткнув пальцем в решётчатую металлическую конструкцию, распиравшую рюкзак понизу.
– Экий ты любопытный, – укоризненно ответил Прощелыга. – Устройство это. Тележка с приводом, мы на ней ту штуковину, за которой идём, вывозить будем.
– Она что же, тяжёлая?
– Да не то чтобы, – Прощелыга скомкал бутербродную обёртку. – Вдвоём можно управиться… – он осёкся, выругался невнятно и буркнул: – Ладно, довольно разговоров, идти пора.
– Как скажешь.
Ян затянул на рюкзаке тесьму и поднялся на ноги. Вдвоём, значит, подумал он, ну-ну. Вдвоём эту штуку, по всей видимости, можно поднять, а там и вытащить на тележке. Третий для этого не нужен. Особенно такой третий, как он, – неопытный новичок. Что ж…
Ян заставил себя мобилизоваться. Нервы ни при чём, для чего-то понадобился он этим двоим, для чего-то скверного, сомнений в том практически не осталось. А раз так…
– Ватник снимай, – прервал размышления Киприот. – Там ватники ни к чему, – пояснил он. – Жарко будет, в общем, скоро увидишь сам.
Ян послушно стянул с себя старую заскорузлую спецовку, выданную ещё в Арлингдейле, на железнодорожной станции, где он работал на разгрузке вагонов. Напарники освободились от тёплой одежды вслед за ним. Ян сглотнул, разглядев на поясе у Киприота пистолетную кобуру.
«В Зоне стрелять не в кого», – вспомнил он единодушное мнение хармонтских обывателей.
– Пошли, – буркнул Киприот. – За мной держитесь.
Ян ступил за ним вслед. Сосредоточился, изгоняя из себя страх и заменяя его на злость. Давайте попробуйте, суки, твердил про себя Ян. Возьмите меня. Я вам, гниды, так попробую, что и пробовать заречётесь, надолго заречётесь, и детям своим закажете.
– Стоп, – скомандовал Киприот. – Вот она, Зона.
Ян замер на месте, вгляделся в проходящую в десяти шагах невидимую черту. Зона чётко обозначала себя. До черты земля была жирная, неровная, во впадинах и рытвинах блестел тонкий ледок. За чертой никакого ледка не было, а была там трава, жухлая, сухая, пучками лезущая из потрескавшейся земли, словно клочья шерсти из старой облезлой шкуры.
– Теперь слушай внимательно, – сказал Киприот, поманив Яна пальцем. – Я иду первым, ты за мной, след в след, Прощелыга замыкает. Первая цель – вон тот старый сарай, видишь его? Да не туда, не туда смотришь, вон он.
Киприот перекрестился и переступил через невидимую черту. Ян секунду помедлил и шагнул за ним вслед. Ничего не случилось. Зона приняла его, сухая трава под ногами едва слышно захрустела, сминаясь. Киприот медленно, неспешно зашагал вперёд, передвигаясь с опаской, будто согласовывал сам с собой каждый шаг.
Начало припекать, спина под рюкзаком у Яна быстро вспотела, и он пожалел, что вместе с ватником расстался и с лыжной шапочкой, и теперь нечем прикрыть от лучей макушку.
В молчании они преодолели первую сотню футов, и Ян почувствовал, как напряжение отпускает его. Ничего страшного пока что в Зоне не обнаружилось, и путь до одинокого скособоченного сарая, прилепившегося к подножию невысокого островерхого холма, казался простым и совершенно безопасным.
– Стоп! – внезапно выкрикнул за спиной Прощелыга. – Справа!
Ян замер, медленно повернул вправо голову и ничего не увидел.
– Спокойно, спокойно, – гугниво забормотал Киприот. – Не нервничайте и, главное, не шевелитесь, оно, может, само пройдёт.
Шевелиться Ян не стал. Прищурившись, он, наконец, разглядел тонкие, едва различимые на солнце перламутровые нити, тянущиеся из земли вверх и футах в трёх над ней сплетающиеся в некое подобие кружева.
– Ложись! – истошно заорал Прощелыга.
В тот же миг перламутровое кружево сверкнуло на солнце и разразилось молнией.
Ян рухнул лицом вниз, рюкзак пребольно наподдал по спине. Грома почему-то не было, молния оказалась беззвучной. Секунд пять Ян пролежал, зарывшись лицом в землю, затем приподнял голову. Кружево перемещалось: скользило параллельно их курсу, раскачиваясь, то и дело заваливаясь набок и распрямляясь вновь. Ещё одна молния резанула воздух, за ней другая, третья, а потом кружево стало тускнеть, истончаться и минуту спустя вовсе сошло на нет.
Киприот поднялся на ноги, отряхнул колени. Прощелыга, с дёргающейся от тика щекой, достал из-за пазухи флягу, трясущейся рукой запрокинул её и присосался к горлышку.
– «Весёлый призрак», – сказал Киприот мрачно. – Раньше никогда их здесь не бывало.
До сарая добрались, когда солнце уже подползло к зениту. В двадцати шагах от рассохшейся, накренившейся к земле сарайной стены Киприот объявил привал.
– Долго ещё? – спросил Ян, с наслаждением избавляясь от рюкзака.
– Да нет, – ответил Киприот небрежно. – Почти пришли.
Ян выругался про себя. Он едва не забыл об опасности, исходящей вовсе не от Зоны, а от этих двоих, и потому неминуемой и гораздо более реальной. Зона, несмотря на проделки «весёлого призрака», особого впечатления пока что на него не произвела.
Пока допивали кофе и расправлялись с уцелевшими с утра бутербродами, солнце перевалило через зенит.
– Значит, так, – сказал Киприот. – Вон тот холм видишь, с верхушкой, смахивающей на лысую башку? Это пик Боулдер, перед нами его северный склон. Поднимаемся на полторы сотни футов, ориентир – вон та каменная гряда. Вдоль гряды смещаемся на запад, там будет расщелина чуть ниже по склону. Огибаем расщелину с юга, то, что нам нужно, лежит в ней. Забираем и уходим. Всё ясно? Двигаемся тем же порядком. Пошли.
До опоясывающей склон каменной гряды добрались за час с небольшим. Отдышались и двинулись дальше. Солнце оказалось теперь прямо по ходу и слепило глаза. Яну приходилось щуриться, чтобы различить, куда ставить ногу.
– Стоп, – негромко скомандовал Киприот. – Пришли. Рюкзак снимай.
Ян скинул рюкзак. Подобрался. То, что должно было произойти, случится здесь и сейчас, и необходимо понять, что именно, прежде чем понимать что-либо станет слишком поздно.
Прощелыга приблизился и стоял сейчас в пяти шагах за спиной, шумно дыша и отплёвываясь. Ян оглянулся вполоборота – Прощелыга дрожащими руками подносил к губам флягу. Нервничает, что ж, его можно понять, Ян тоже нервничал бы на его месте. Впрочем, на месте Прощелыги он вряд ли бы оказался.
– Смотри, – вытянул руку с выпяченным указательным пальцем Киприот. – Вот туда, ниже по склону.
Ян посмотрел. Шагах в тридцати валялось на земле что-то яркое и пёстрое, совершенно неуместное среди однообразного серо-песочного пейзажа. Приложив руку козырьком ко лбу, Ян сфокусировал зрение. Пёстрое пятно походило на небрежно брошенную на землю цветастую тряпку, прикрывающую что-то, от чего расползлись по сторонам грязно-бурые потёки, корявые, скукоженные, будто щупальца издохшего осьминога. Ян поднял взгляд – воздух над пятном был не обычный и повсеместный, прозрачный, как ему, воздуху, и положено, а густой, дрожащий мутным неверным маревом. А за ним, за этим маревом, в разрезавшей землю узкой расщелине с рваными краями виднелось что-то совсем уже странное, отливающее на солнце красноватой медью. Было оно окруклым и даже на таком расстоянии приятным для глаза и манящим, словно тихая спокойная гавань в бурном враждебном море.
– Спускаешься, – звенящим от напряжения голосом говорил между тем Киприот. – Тряпьё огибаешь справа, вход в расщелину сразу за ним. Мы движемся за тобой следом. Понял? Пошёл!
Ян глубоко вдохнул. Там, внизу, была смерть, он видел это ясно, отчётливо. И зачем-то этим гадам понадобилось, чтобы смерть принял он. Так же, как принял её тот тип до него, от которого осталась только прикрывающая мёртвое тело куча тряпья да кровоподтёки по сторонам.
Ян шагнул вправо, вновь скосил взгляд назад. Прощелыга справился с фляжкой и стоял сейчас, упрятав руку за пазуху. У него там ствол, понял Ян, но вместо страха испытал лишь злость, тугую, отчаянную, готовую обернуться гневом и излиться яростью.
– Понял, – сказал Ян, волевым усилием злость в себе удержав. – Я понял. Первым спускаешься ты.
– Что? – ошеломлённо переспросил Киприот. – Что ты сказал?
– Ты не расслышал? – Злость вырвалась наружу, глаза у Яна налились кровью. – Первым спускаешься ты! – заорал он, больше не сдерживаясь. – Понял, гнида?! Пошёл! Ну!
Киприот качнулся влево и схватися за кобуру. Ян, оттолкнувшись от земли, бросился на него. Левой снизу ввалил в подбородок, правой заехал в живот и развернулся к Прощелыге, дрожащими руками наводившему револьвер.
Ян метнулся по склону вверх, навстречу полыхнул выстрел, и боль ожгла, опалила плечо. Вторично Прощелыга выстрелить уже не успел: Ян бросился ему в ноги, подсёк, револьвер вылетел у Прощелыги из ладони и зазвенел по камням. Ян перехватил падающее тело, перебросил Прощелыгу через себя, вскочил и, вложив всю силу, что была в нём, нанёс страшный прямой в лицо.
Прощелыга, распластав руки, рухнул навзничь и покатился по склону прямо туда, в мутное марево над кучей тряпья. И марево, загустев, подхватило его, оторвало от земли и медленно, с натугой, скрутило. От истошного жуткого крика Ян на секунду оглох, а потом крик оборвался, и стало слышно, как с треском ломаются кости. Тогда Ян оторвал от мертвеца взгляд, подобрал с камней револьвер и шагнул к Киприоту.
Тот был без сознания, кровь толчками била из разбитого рта и стекала вниз по щеке. Ян наклонился, расстегнул кобуру, вытянул из неё «беретту», сунул за пазуху. Выпрямился, рывком разодрал на левом плече рубаху, осмотрел рану, осторожно её ощупал. Больно было неимоверно, но рука подвижность не потеряла, из чего Ян заключил, что рана сквозная. Тогда он отодрал от рубахи рукав, скрутил и, помогая себе зубами, натуго перетянул плечо. Присел на корточки, ухватил за грудки принявшегося возиться на камнях Киприота. Рывком вздёрнул и усадил, удерживая за ворот.
– Жить хочешь? – спросил Ян спокойно.
Кипрот судорожно закивал.
– Тогда рассказывай.
Дрожащим от страха голосом, запинаясь и то и дело сплёвывая кровь, Киприот принялся рассказывать. Про «мясорубку», про «Золотой шар», про желания, которые тот якобы исполняет, про цену, за которую можно этот «шар» загнать.
– Понятно, – медленно сказал Ян, когда Киприот закончил. – А меня, значит, вы решили скормить «мясорубке»?
– Послушай, парень, – Киприот справился со страхом, голос его перестал дрожать. – На твоём месте мог быть любой другой. Ничего личного, понимаешь? Жизнь такая.
– Такая, – согласился Ян, – ты прав.
Надо его пристрелить, подумал он отстранённо и усмехнулся. Ничего личного, жизнь такая. А потом не спеша придумать способ вытащить «шар». Он посмотрел на мрачного, насупившегося, исподлобья глядящего Киприота. Интересно, как бы тот поступил на его, Яна, месте.
– Вставай, – сказал Ян. – Пойдём, надо закончить дело. Да не трусь, я тебя убивать не буду. Не веришь? Зря.
Вдвоём они, опасливо ступая и стараясь не смотреть, обогнули то, что осталось от Прощелыги, и спустились в расщелину. «Шар», наполовину зарывшись в землю, недвижно застыл, словно богатая заплата на видавшем виды пыльном камзоле. Ян, покачиваясь с пятки на носок, долго молча смотрел на него. «Шар» притягивал к себе, манил. Он, казалось, подмигивал Яну жёлтым весёлым глазом, уютно устроившись тут посреди побоища. Исполняет сокровенные желания, как же, расслабленно думал Ян. Тоже мне, сказочная фея. А если у меня нет желаний, да и откуда? Тем более сокровенных.
Есть одно, понял вдруг Ян. Одно-единственное, самое сокровенное. Жить, вот что я хочу. Жить во что бы то ни стало, что бы ни случилось и как бы ни обернулось.
Он шумно выдохнул, искоса посмотрел на застывшего в двух шагах Киприота. Тоже небось загадывает, подумал Ян беззлобно. Ну и пускай.
– Давай, – сказал он вслух, – взяли. Тяжеленный, должно быть, зараза.
Вдвоём они вытащили «шар» из расщелины. Он действительно оказался тяжеленным, и катить его вверх по склону было мучительно. У каменной гряды остановились, перевели дух.
– Ступай за рюкзаком, – велел Ян.
Киприот согласно кивнул и на заплетающихся ногах побрёл прочь по склону. Ян уселся и, опёршись о землю руками, безучастно смотрел, как тот спускается, потом ковыляет, сгорбившись, к сараю, как надевает, путаясь в лямках, на спину рюкзак. Было душно, солнце палило нещадно, и пейзаж казался совсем мирным и безопасным, и не хотелось ни о чём думать, а в особенности о том, что час назад он убил человека, который хотел убить его. Ян мотнул головой, отгоняя навязчивую мысль о том, что он убийца, а с учётом Тони Джиронелли, уже двойной.
Навьюченный рюкзаком Киприот достиг подножия пика и теперь, пошатываясь, делал первые шаги вверх по склону. Порядочно обессилел, понял Ян, напрасно я его послал, надо было идти самому. Он поднялся, шагнул навстречу и уже собирался крикнуть Киприоту, чтобы тот стоял где стоит, уже набрал даже воздуху в грудь, но слова застряли у него в глотке. Перламутровые нити, заплетаясь в кружево и раскачиваясь, струились по склону Киприоту наперерез.
– Стой! – отчаянно заорал Ян. – Ложись!
Перламутровое кружево стрекнуло молнией. Вспышка накрыла Киприота, метнулся в небо огненный шквал и враз опал, сменившись клубами сиреневого вонючего дыма.
Ян, зажимая от смрада нос, с минуту молча глядел на то, что осталось от напарника. Затем опустился на колени, вытащил из-за пазухи револьвер Прощелыги, выщелкнул из барабана патроны и рукояткой принялся рыть землю. Копал дотемна, не давая себе ни минуты на передышку. Затем, постанывая от натуги, закатил в отрытое углубление «шар». Закидал сверху землёй, утрамбовал и, не разбирая дороги, грудью расталкивая вечерние сумерки, пошёл из Зоны прочь.
Выбрался Ян уже в полной темноте и невесть в каком месте. Его немедленно пробрал мартовский холод. Найти ночью оставленную вне Зоны тёплую одежду было не проще, чем пресловутую иголку в стогу. То же относилось и к припрятанному в редколесье джипу.
Ян повернул назад и, едва перешагнул невидимую границу, мартовский климат сменился июльским. Можно было бы, отогревшись, вновь покинуть Зону и вволю постучать зубами от холода, чтобы потом забраться обратно. Сил на такие упражнения, однако, уже не осталось, да и простреленное плечо не давало забыть о себе ноющей болью. Ян мысленно махнул на опасность рукой, улёгся на жухлую мёртвую траву и закрыл глаза.
Поднялся он, едва рассвело, наскоро сориентировался и через полчаса выбрался на шоссе. Разыскал в редколесье припрятанный внедорожник, завёл мотор и ещё с полчаса сидел недвижно, расслабленно, наслаждаясь безопасностью и теплом. Затем встряхнулся, наскоро сменил перевязку, вырулил на трассу и погнал в город.
Что делать дальше, Ян не задумывался: времени решить у него будет достаточно. Сейчас необходимо было восстановить силы.

Ежи Квятковски, 15 лет, без определённых занятий 
Ежи утопил заправочный пистолет в горловине бензобака и выжал рычаг. Водитель, благообразный господин в деловой тройке, откинувшись на сиденье, терпеливо ждал.
– С вас восемь пятьдесят, мистер, – Ежи наполнил бак и захромал к водительскому окну.
– Запиши на мой счёт, придурок, – водитель ухмыльнулся и дал по газам. – Мигнув на прощание фарами, «ягуар» вырулил с заправки на хайвэй и умчался.
Ежи тоскливо посмотрел ему вслед. Записывать номер бессмысленно: в дорожной полиции разбираться не станут, искать нарушителя тем более.
Отец выставил бензоколонку на продажу в апреле, сейчас уже июнь, и до сих пор не нашлось ни одного покупателя. И, разумеется, не найдётся: приобретать пользующееся дурной славой убыточное предприятие ни один здравомыслящий человек не станет. Цена, которую предложил город, оказалась недостаточной, даже чтобы оплатить долг поставщикам.
На бензозаправке Ежи просидел до полуночи, хотя обычно уходил домой около девяти вечера. Выручки за три лишних часа с грехом пополам хватило, чтобы покрыть восемь пятьдесят, не заплаченных благообразной сволочью. Когда перевалило за полночь, Ежи выключил, наконец, обе действующие колонки, навесил замки и, хромая, двинулся по направлению к дому. Он так и не оправился до конца после побоев. Несколько рёбер срослись неправильно, к боли при ходьбе Ежи привык, с накатывающими то и дело головными болями справиться было гораздо труднее. Отсутствие половины зубов усугубляло и без того безрадостное самочувствие. Вставить искусственные было не на что: страховая компания, полис которой Зденек Квятковски купил на последние деньги, платить стоматологу отказалась. Обжаловать отказ было негде и не у кого.
Запах гари Ежи почуял, когда до дома оставалось ещё больше полумили. Он принюхался, охнул и заспешил изо всех сил. Припадая на левую ногу и волоча правую, побежал навстречу стелющимся по ветру клубам сизого дыма.
Дом догорал. В двух сотнях футах от пожарища Ежи наткнулся на тело отца. Упал на колени, перевернул Зденека на спину. Зажав ладонями рот, чтобы не закричать, смотрел на изуродованное предсмертной мукой лицо с пробитой пулей глазницей. Затем ткнулся головой в землю и по-волчьи завыл.
Всю ночь Ежи бродил вокруг пепелища, пытаясь отыскать то, что осталось от матери. С рассветом отчаялся и побрёл от дома прочь, куда глядели глаза.

Нобелевский лауреат доктор Валентин Пильман в последние годы приобрёл обыкновение пропустить перед сном ночной колпачок. Алкоголь в разумных дозах, как полагал нобелевский лауреат, весьма способствовал улучшению метаболизма и стимулировал умственную деятельность.
В хармонтском научном городке вдовый и бездетный доктор занимал скромный коттедж. Тяга к роскоши была светилу мировой науки несвойственна, равно как и тщеславие. Прислугу Валентин после смерти жены рассчитал, оставив при себе лишь старую и сварливую Дороти, нянчившую его с того самого дня, в который будущий лауреат появился на свет. Дороти разменяла уже восьмой десяток, но по-прежнему прекрасно справлялась с обязанностями экономки, домработницы и молчаливого собеседника, когда доктор в таковом нуждался.
Душным июльским вечером Дороти, как обычно, без стука проковыляла в кабинет, где Валентин как раз готовился освоить ежевечернюю выпивку.
– Пьянствуешь, – констатировала экономка, с неодобрением поджав губы. – И этого человека я когда-то поила молоком из бутылочки и давала ему соску.
Валентин вздохнул, отставил в сторону рюмку с золотистым напитком и героически настроился выслушивать реприманду.
– Слава Создателю, я не доживу до того дня, как ты помрёшь от пьянства, – поведала старая нянька.
– Это неизвестно, – парировал Валентин, – вполне может статься, что доживёшь.
Дороти пожевала губами.
– Не очень остроумно, – сообщила она. – А вот скажи-ка мне, какое отношение к тебе имеет молодой человек не шибко приятной наружности, колченогий, кособокий и грязный?
– Боюсь, что никакого, – с интересом ответил нобелевский лауреат.
– И мне так кажется, – подтвердила нянька. – Тогда, может быть, ты объяснишь старухе, какого дьявола этот сопляк утверждает, что, кроме тебя, у него в нашем богом проклятом городке никого нет?
Валентин смутился.
– Не знаю, – честно ответил он. – И где сейчас этот сопляк?
– Да где же ему быть, как не у нас в прихожей. Надеюсь, он ничего не утащит, пока мы тут с тобой о нём разглагольствуем.
Валентин поднялся и, сопровождаемый экономкой, спустился по винтовой лестнице в прихожую. Внимательно осмотрел молодого человека не шибко приятной наружности и поинтересовался, с кем имеет честь.
Четвертью часа позже доктор Валентин Пильман усадил визитёра в кресло напротив своего рабочего стола, опустошил наконец-то заветную ёмкость с золотистым напитком и сказал:
– Слушаю тебя. Рассказывай всё по порядку.
Рассказ обо всём по порядку занял у Ежи полчаса. Когда он закончился, доктор Пильман долго молчал. Затем вскочил и зашагал по кабинету.
– Значит, ты полагаешь, что этот, как его, Джиронелли, отомстил за смерть брата? – бросил он на ходу.
– Думаю, что так, – Ежи опустил голову. – Другой версии у меня нет.
– Ну а твой брат? Ты считаешь, он жив?
– Не знаю. Надеюсь, что да. Однажды нам пришла открытка без подписи и обратного адреса. Я думаю, что её послал Ян. Понимаете, если его найдут…
– Понимаю, не продолжай, – Валентин снял очки и устало протёр глаза. – Что я могу для тебя сделать?
– Доктор Пильман, – слова давались Ежи с трудом. – Я никогда никого не просил. И ни о чём. Но если бы вы могли одолжить мне немного денег… Я отдам, клянусь памятью родителей, выплачу всё сполна.
Валентин не ответил. С минуту он размышлял, затем сказал твёрдо:
– Мы поступим по-другому. Я сейчас распоряжусь, Дороти накормит тебя и отведёт в ванную. Переночуешь у нас, а завтра я познакомлю тебя с одним полезным человеком.
На следующее утро старая Дороти завела неделями стоящий без дела в гараже «кадиллак» и уселась за руль – светило мировой физики водить не умел и учиться не собирался.
«Одним полезным человеком» оказался владелец частной клиники доктор Джеймс Каттерфилд, которого Валентин, пожимая ему руку, почему-то назвал Мясником.
– Врождённая дисплазия тазобедренного сустава, остаточные явления после травмы головного мозга, псевдоартроз как следствие неправильного срастания рёберных переломов, – осмотрев Ежи, поставил предварительный диагноз Мясник. – Подробнее скажу, когда поступят результаты анализов, но пока так. Не повезло мальчику.
– Напротив, мальчику повезло, – не согласился Валентин. – Потому что с завтрашнего дня вы, друг мой, всем этим займётесь. Хотя знаете, откладывать до завтра смысла не вижу. Начинайте-ка прямо сейчас.
Джеймс Каттерфилд задумчиво потеребил подбородок.
– Мальчишку нужно разобрать и собрать заново, – сказал он неуверенно. – Это очень сложные операции. И дорогостоящие.
– Ничего, – успокоил Мясника Валентин. – Вы справитесь, а Нобелевской премии должно хватить на оплату ваших трудов, как полагаете?
– Что ж, – Каттерфилд хмыкнул. – Убедительно. Ваш родственник?
Валентин пожал плечами.
– Вряд ли, – сказал он. – Родственников у меня не осталось. Но для пользы дела считайте, что так.

Карл Цмыг, 29 лет, предприниматель 
– Нехорошие новости, Карлик, – Носатый Бен-Галлеви хмурился, и, что новости нехорошие, можно было без всяких слов догадаться по скорбному выражению его лупоглазой продувной рожи. – У нас, похоже, появились проблемы.
– Жизнь состоит из проблем, – философски заметил Карл. – Неудивительно, что они появились, особенно если вспомнить, чем мы тут занимаемся. Что случилось?
– Похоже на то, Карлик, что Прощелыгу и Киприота пришили.
Карл нашарил в кармане пачку сигарет, вытянул одну, прикурил и жадно затянулся.
– Подробности, – коротко бросил он.
– В Зону они пошли втроём, в понедельник. Третьим был тот самый здоровила, которого ты велел разыскать. Прощелыга и Киприот из Зоны не вернулись, джип Киприота нашли вчера брошенным на просёлке. Внутри следы крови, свежие. Я только что от Мясника, кровь четвёртой группы, у Киприота была первой, у Прощелыги – второй.
Карл добил сигарету до фильтра, с силой затушил окурок в плевательнице.
– Что им просто не повезло, ты исключаешь? – спросил он.
– Практически да. Сам прикинь: трое идут в Зону, двое бывалых парней и новичок. Возвращается один новичок. Куда они, кстати, ходили?
– К пику Боулдер. Значит, так: найдёшь Гундосого Гереша. Пускай возьмёт кого-нибудь и дует туда. На месте пускай посмотрят. В полицию позвони, скажи, чтобы Герешу с парнями не мешали, что я велел. Где сейчас этот новичок?
– Неизвестно, – Носатый пожал плечами. – В хибаре, где в последний раз ночевал, его нет. Ребята ищут. Он, судя по всему, прячется.
– Из-под земли пускай выроют, – Карл со злостью сплюнул на отполированный до блеска паркет. – И доставят сюда, мы тут с ним побеседуем. Я не люблю, когда убивают моих друзей. Понятно ли? Выполняй!

Отпустив управляющего, Карл выудил из кармана новомодную вещицу, к которой никак не мог привыкнуть, – сотовый телефон. Чертыхаясь, нашёл нужный номер.
– Это Карлик, – сказал он в трубку. – Нужно встретиться.
Капитан хармонтской полиции Ленни Уильямс, сменивший вышедшего в отставку желчного и неуживчивого Квотерблада, человеком был понимающим. Кроме того, капитан любил получать по праздникам подарки, да и разовыми вознаграждениями отнюдь не брезговал. В отличие от сухопарого, подтянутого предшественника, обладал капитан Уильямс солидным пивным брюшком, одутловатой раскормленной физиономией, обширной плешью и небесноголубыми ангельскими глазками. Выражение их, впрочем, от наивной ангельской истомы существенно отличалось: был взгляд у Ленни Уильямса цепким, пристальным и недоверчивым.
– Конечно, Карлик, – без раздумий согласился капитан. – Где и когда?
Через час в отдельном кабинете «Хармонтской лакомки» Карл пожал Уильямсу руку.
– С утра завезли русскую икру, – доверительно сказал Карл. – Не чета канадской. Я, с твоего позволения, распоряжусь. Остальное как всегда?
Капитан Уильямс благосклонно кивнул. В принадлежащей Карлику Цмыгу «Лакомке» предпочтения капитана были хорошо известны. Кормили здесь обильно, вкусно, а особо желанных гостей ещё и за счёт заведения. Уильямс, впрочем, меру знал и столовался в «Лакомке» не чаще трёх-четырёх раз в неделю.
– У меня появилась небольшая проблема, Ленни, – сообщил Карл, когда капитан прикончил блины с русской икрой и приготовился приступить к утиному паштету с брусникой. – Хотелось бы узнать подробнее об одном пареньке. Зовут его Яном, около двадцати лет, возможно, чуть больше. Высокий, спортивный, скуластое лицо, прямой нос, глаза серые. Он из новых, в городе без году неделя.
– Сделаю, – капитан Уильямс пригубил из пузатой рюмки, утёр салфеткой рот и придвинул к себе блюдо с паштетом. – Много их что-то стало в последнее время, этих «новых». Поговаривают, – капитан понизил голос, – что в Зоне кое-что изменилось. В сторону, так сказать, повышения интереса. Вот всякие и слетаются, что мошкара на свет. Слыхал вчерашнюю новость про «шевелящийся магнит»?
– Нет, – заинтересовался Карл. – Не успел. Что за новость?
– Представь, сцапали мы вчера одного сопляка. Совсем сопливого, прибыл к нам из Аризоны, удрал из дома, родители там по нему с ума сходят. Так вот, является этот сопливый сопляк вчера в «Боржч», вываливает на барную стойку здоровенный такой мешок и спрашивает: «Хабар здесь берут?» – Капитан захихикал. – Утрирую, конечно, но лишь самую малость. В общем, там ему быстро растолковали, где что берут. Не прошло и часа, как приземлился уже наш пострел в участке. Сержант составляет опись, всё как положено, развязывает мешок, а там… «шевелящийся магнит», за который, если помнишь, твой покойный тесть отхватил двадцать тысяч зелёных, и с тех пор «магнитов» из Зоны не выносили, кончились они там, «магниты». В общем, позвонил я в институт, набежали оттуда высоколобые, такое закрутилось…
– Закрутилось, – механически повторил Карл. – Надо же. Знаешь что, дружище. Я предчувствую, в скором времени работы у нас у всех существенно прибавится. И поэтому хочу обратиться к тебе с просьбой. Если, например, объявится ещё один такой сопливый. Или не один. Пусть даже десяток или сотня объявится, которые не знают, куда сдать хабар. Или вообще ничего не знают. Не спеши закрывать их в кутузку или там, упаси боже, стрелять. А попросту позвони мне. За мной, как ты знаешь, не заржавеет. Договорились?
Капитан Уильямс залпом опрокинул в себя содержимое пузатой рюмки.
– Без проблем, Карлик, – сказал он. – Можешь на меня положиться.

Отзвонился капитан Уильямс на второй день.
– На том же месте, что позавчера, – коротко бросил он в трубку. – Приезжай прямо сейчас.
На этот раз терять время на сервировку стола не стали. Метрдотель споро откупорил бутылку коллекционного коньяка, сноровисто разлил по рюмкам, с достоинством поклонился и убрался вон.
– Значит, так, – взял быка за рога капитан Уильямс. – Парня твоего зовут Ян Квятковски, родом он здешний, хармонтский, но десять последних лет прожил с семьёй в Арлингдейле. Это такой курортный городишка в горах, не слыхал? Истории ещё о нём не так давно ходили: эпидемии там всякие, ураганы, сексуальный маньяк… Не слыхал? Ну и ладно. В общем, зимой этот Ян из Арлингдейла свинтил. Предварительно грохнув одного местного итальяшку. Хотя прямых свидетелей и не было, но убийство заочно повесили на него. Убитый, некто Антонио Джиронелли, был человеком определённого сорта и знался с людьми из коза ностры. В живых остался его брат Роберто, того же толка. В общем, пару месяцев спустя этот Роберто вырезал там по законам вендетты всю семью Квятковски. Дело, впрочем, заглохло на начальной стадии, гибель семьи списали на пожар. Так что наш парнишка, можно сказать, с прошлым, но это не главное.
– Что ж тогда главное? – удивился Карл.
– А то, что сегодня утром накрыли мои ребята этого парня. В заведении Лысого Бада, давно руки чешутся его упрятать, да всё не доходят никак. Едва Лысый открылся, наш человек стуканул, что притащили ему хабар. Ребята были там через пять минут, втроём, и что ты думаешь… Ян этот, когда браслеты на него надевать стали, отчудил. Тома и Барни вырубил на месте, прикинь. Барни-ирладнца помнишь? Тот ещё бычок. В общем, выдал обоим по портретам – и в окно. Но самое странное потом началось. Сержанта Келли он не достал, тот в стороне стоял. Так вот: Келли в него стрелял. Три раза стрелял, Карлик, считай, в упор. И все три раза промазал.
– Хорошие дела, – присвистнул Карл. – Так-таки и в упор?
– Так-таки. Раз с десяти шагов, когда тот сигал в окно, и потом ещё дважды вдогон. Все мимо, и парень ушёл через проходные дворы. Квартал, конечно, оцепили. И, конечно, без толку, кругом трущобы, чёрт ногу сломит, ищи там его свищи. А хабару он приволок подходяще. Пять «пустышек» и «браслет». По нынешним временам, считай, богатый хабар, жирный.
– Понятно, – задумчиво протянул Карл. – А что хозяин?
– Лысый-то? Он со страху там едва не обделался. Но от парня открестился: клялся, что в первый раз того видит, и дай бог, сказал, чтоб в последний.

Гундосый Гереш ждал Карла в саду, развлекаясь беседой с Сажей.
– Хорошая девка, Карлик, даром что черномазая, – гугниво похвалил Гереш, ничуть не смущаясь присутствием обсуждаемой. – Сиськи, задница, всё на месте. Каланча, правда, здоровенная, в общем, я бы с такой не стал – боязно.
Сажа заливисто захохотала.
– Рот прикрой, – строго сказал Гундосому Герешу Карл. – Был бы жив покойный Гуталин, он тебе быстро бы прописал сиськи с задницей. И каланчу заодно.
– Да я что, я ничего, – принялся оправдываться Гереш. – Слова сказать уже нельзя.
– Он с Зоны, – отхохотав, объяснила Сажа. – Только что притопал, ему можно. К тому же он прав, я и в самом деле здоровенная каланча.
– Ладно, – смягчился Карл. – Иди поиграй, дочка. Ей ещё двенадцати нет, – обернулся он к Герешу. – Девка и вправду золотая. И вообще я к ней привязался. И подумываю удочерить, поэтому на будущее постарайся сначала пораскинуть мозгами, прежде чем нести абы что. Впрочем, сомнительно, что они у тебя есть.
– Да я что, – вновь забубнил Гереш. – Откуда мне знать, сколько ей лет. В общем, накрылись Киприот с Прощелыгой, Карлик, царствие обоим небесное. Мартен в «мясорубку» угодил, от него мокрое место осталось. А Киприота, по всему видать, молнией пожгло, обуглился Киприот. Я сам едва не обуглился, чудом ноги унёс. «Весёлый призрак» там бродит, и, может быть, не один.
– Понятно, – тихо сказал Карл. – Сажа, смешай нам что-нибудь покрепче! – крикнул он. – Помянем. Так что же, получается, они сами по себе гробанулись?
– Да не похоже, – загугнил визитёр. – Киприот, земля ему пухом, может, и сам по себе. Не уберегся. А Прощелыге помогли. Фляжку его я там подобрал, выше по склону, по своей воле он бы с ней ни за что не расстался. Так что получается, кто-то Прощелыгой «мясорубку» открыл. Расщелина сразу за ней, пустая, но видно, что топтались там, следов как у суки блох. И чего там было, в расщелине в этой, вынесли.
– Что-то не сходится, – сказал Карл задумчиво. – Если бы им, как ты говоришь, помогли, то обоим.
– Я сначала тоже так подумал. Но потом понял: Киприот, видать, накрылся до того, как эти гады сунули Прощелыгу в «мясорубку». Не Киприот же это сотворил, они с Прощелыгой с детства, считай, друзья были. Ладно, Карлик, теперь моя очередь пришла спрашивать. Кто это сделал?

Остаток дня Карл провёл в раздумьях. В Зоне явственно что-то готовилось. Он жил рядом с ней так долго, что уже, по сути, и позабыл, какое это страшное, зловещее и в ужас вгоняющее место на Земле – Зона. За многие годы Карл свыкся с ней, рисковал в ней жизнью, кормился с неё и стал считать чем-то постоянным, незыблемым, со своими, не понятными человеку законами и свойствами, так и не объяснёнными, но раз и навсегда установленными и не меняющимися.
«Комариные плеши» и «мясорубки», «весёлые призраки» и «жгучий пух», «газированная глина» и «ведьмин студень» – ловушки, капканы и силки, поставленные на человека неведомо кем и неведомо с какой целью. Они же, эти неведомо кто, разбросали по Зоне приманку: «пустышки», «батарейки», «магниты», «чёрные брызги», «браслеты», «погремушки» – чёрт бы их побрал, сучьи.
Приманка оказалась не вечной: сталкеры, сожжённые, обуглившиеся, сгнившие в «студне», сгинувшие в «комариных плешах» и, наконец, уцелевшие, растащили хабар, пропили его, прожили, просадили в карты и на баб. Хабара почти не осталось, но неведомый кто-то смилостивился вдруг и вспомнил о потерявших промысел недобитых бедолагах. А вспомнив, решил их подкормить. По новой настроил ловушки и западни, разбросал наживку и теперь сидит где-нибудь, потирает беспалые, а может быть, наоборот, десятипалые инопланетные руки и хихикает в предвкушении предстоящей охоты. А мы: глупцы, придурки, недоумки, олухи – послушно подыгрываем этому гаду, и новые из нас готовы лезть в пасть к неведомому чудищу, гореть, гнить, поджариваться… Но ещё среди глупцов и недоумков попадаются такие, как он, Карл, которые не просто тащат наживку, а тащат её по-особому, по-умному, организованно, чужими руками и во множестве.
– Карлик!
Карл потряс головой, отгоняя не слишком лестные о себе мысли. Носатый Бен-Галлеви переминался с ноги на ногу в дверях кабинета.
– Входи, – пригласил Карл. Он взглянул на часы. Ежедневный доклад должен был начаться только через сорок минут, и не здесь, а традиционно внизу, в холле. – У тебя что-то срочное?
– Да как сказать, – Носатый переступил через порог. – В принципе, могло бы и подождать, но я подумал, что ты захочешь узнать сразу. Только что этот парень, Ян, ухлопал Картавого Гендерсона и скрылся.
– Что?! – От накатившего бешенства Карл побагровел. – Этот сучий сын так и будет истреблять моих людей, а ты мне об этом докладывать?! Как он его ухлопал? Говори, ну!
Носатый Бен-Галлеви невозмутимо переждал начальственный гнев.
– Застрелил, – бесстрастно сообщил он, когда накал бешенства у Карла пошёл, наконец, на убыль. – Ты несправедлив, Карлик. Ещё недавно мы об этом парне ничего не знали. В общем, сегодня Картавый и Корсиканец его нашли отсыпающимся на пустыре за Новым кладбищем. Ребята взяли его на прицел и сказали, что с ним хотят побеседовать, как ты и велел.
– И что? – спросил Карл с издёвкой. – «Здравствуй, милый» ему не спели? Верительные грамоты не вручили?
Носатый отвёл взгляд.
– Знаешь, Карлик, – сказал он. – Ты слишком многого хочешь от парней. Его надо было сразу класть, на месте, это ведь твой приказ был найти и доставить к тебе для беседы. Картавый поплатился за это жизнью. Корсиканец чудом уцелел – и то лишь потому, что у Яна патроны кончились. От пушки Прощелыги Мартена, между прочим, патроны, пушку он там, на пустыре, и бросил. А не закончись патроны, Корсиканцу бы тоже настал конец, это к бабке не ходи.
– Не понимаю, – Карл с силой грохнул кулаком по столу. Новомодный сотовый телефон подпрыгнул и упал на пол. Корпус с треском раскололся, но Карл даже не обратил внимания. – Почему Корсиканец не мог его попросту пристрелить, когда увидел, как оборачивается дело?
– Наконец-то мы добрались до сути, – вздохнул Бен-Галлеви. – Там произошло недоразумение: парень, видать, спросонья решил, что его накрыла полиция, и грудью попёр на стволы. Корсиканец стрелял в него, и Картавый стрелял, пока был жив. Знаешь, Карлик, тебе, наверное, не понравится, что я сейчас скажу. Я думаю, пули его не берут. Можешь считать меня идиотом, но этот парень – заговорённый.
Карл саркастически хмыкнул.
– Так-таки прямо и заговорённый.
– Так-таки. Бывает, счастливчик хапнет главный приз в казино. Но я не знаю ни одного, который бы хапнул дважды. А этот парень, считай, за пару месяцев трижды сорвал джекпот.
Карл насупился.
– Джекпот, говоришь, – раздумчиво сказал он. – Вот что: я не хочу больше терять людей. Приказ отменяю, скажи ребятам, пусть его оставят в покое. У меня есть человек, который с удовольствием этим счастливчиком займётся.
Карл выслушал ежедневный отчёт, затем отпустил управляющего и взялся за телефонный справочник. Четвертью часа позже он набрал арлингдейлский номер.
– Меня зовут Карл Цмыг, – представился он, когда на другом конце линии сняли трубку. – Могу ли я поговорить с мистером Роберто Джиронелли?
– Говорите, – отозвался абонент. – Джиронелли у телефона.
– Прекрасно. У меня есть к вам предложение, мистер Джиронелли. Как говорил один ваш соотечественник, – Карл хохотнул в трубку, – предложение, от которого вы не сможете отказаться. Как вы смотрите на то, чтобы навестить меня? Все расходы, разумеется, за мой счёт.

Ян Квятковски, 22 года, без определённых занятий 
Лёжа на спине, Ян мысленно подгонял невидимые в чернильном небе облака, наползающие на диск ущербной луны. Облака не спешили, они издевались над Яном, словно играли с ним в прятки и правила игры соблюдать не желали, то облизывая молочный лунный диск по краям, то отступая от него прочь. Когда, наконец, облака усовестились и накрыли диск полностью, Ян перевернулся на живот и, подняв голову, выглянул из-за скрывающей его кочки.
– Сволочи, – вслух сказал Ян. – Долдоны картонные.
Дорога была футах в шестистах, и свет трёх пар прожекторов с патрульных машин прорезал в Зоне прямые жёлтые коридоры, словно вогнали вояки в Зону исполинский позолоченный трезубец.
Пятясь по-рачьи, Ян пополз назад, под прикрытие полуобвалившейся кирпичной кладки. Сзади и слева взревело вдруг, затем загремело, и земля затряслась, забилась под животом. Потом гром и рёв стихли, сменивишсь утробным, недовольным ворчанием, и земля, дрогнув пару раз напоследок, угомонилась. Ян облегчённо выдохнул и пополз дальше. Землетрясения в Зоне за последние пару месяцев стали делом обычным, но привыкнуть к ним Ян так и не смог, всякий раз обмирая, когда кто-то невидимый, взрёвывая от натуги, тщится выдрать из-под него опору.
Чероки, бессильно раскинув в стороны короткие жилистые руки и задрав в небо массивный упрямый подбородок, натужно, с хрипом дышал. Ян подполз к нему. Привстав, оглядел в неверном мутном свете растолкавшей облака луны покрытое страшными, вздувшимися волдырями лицо.
– Не жилец, – в который раз зашипел Сундук Родригес. – Слышишь, Джекпот, краснокожему конец, надо убираться отсюда.
Ян сунулся к Сундуку, ухватил за грудки.
– Ещё раз услышу – удавлю, – пообещал он.
Сундук проворчал что-то невнятное и затих. С полчаса лежали молча, Ян с отчаянием слушал, как с хрипом высыпаются из Чероки крупицы жизни.
– Говорил же, не надо было сюда лезть, – вновь заворчал Сундук Родригес. – С кладбища заходить надо было, Джекпот, у кладбища патрулей нет, не ходят они туда, мертвецов боятся. Мы попёрлись тут напролом, а офицерикам разнарядку выполнять надо, им за нашего брата зелёными платят. Засекли небось и теперь ждут, теперь их отсюда ничем не выкуришь, не отвадишь.
Ян не ответил, и Сундук, минут пять помолчав, повернулся к индейцу.
– Чероки, амиго, – жарко зашептал он. – Помри уже скорее, богом тебя прошу. Через тебя тут и нам конец. Слышишь, амиго, я за тебя свечи ставить буду, молиться за тебя буду, только прошу: не тяни.
Вновь взревело, загрохотало в ночи, и ходуном заходила земля.
– Боже всемогущий, – зачастил Сундук. – Смилуйся и сохрани, что ж Ты такое творишь с нами, Боже.
– Сундук, – позвал Ян, когда Зона стихла и земля успокоилась. – Ты как думаешь, это что там ревело?
Сундук приподнял квадратную небритую рожу с колючими злыми глазами.
– Парни говорят, что «Бродяга Дик», – сказал он. – Завод там раньше был, амиго, до посещения ещё. Вот там, в подвалах, он и поселился, «Бродяга» этот, чтоб ему сгореть.
Ян недоверчиво хмыкнул.
– И как он выглядит, этот твой «Бродяга»?
– А пёс его знает, – в сердцах сплюнул на землю Сундук. – Не видел его никто. «Бродяга» – это тебе не какой-нибудь «призрак» или там «мочало». Слушай, Джекпот, кое-кто болтает, что ты Киприота с Прощелыгой пришил. Правда, что ль?
– Не твоё сучье дело, – жёстко ответил Ян. – Будешь болтать, и тебя пришьют.
С Чероки и Сундуком он ходил в Зону уже трижды, и все три раза были удачными. Немногословный, ловкий, резкий в движениях и нетрусливый индеец напарником был надёжным. От вечно ворчащего и всем недовольного Сундука Ян не прочь был бы избавиться, но за сбыт отвечал именно он, рисковал на передаче хабара тоже он, и цены брал с покупателей хорошие, честные.
На вырученные деньги Сундук прикупил «понтиак», бывалый, облезлый, но с отличной проходимостью и мощным мотором. Вслед за «понтиаком» на толкучке приобрёл видавший виды двухосный трейлер. Чероки нашёл заброшенный песчаный карьер в двадцати милях за городом, трейлер они втроём перегнали туда и отлёживались в нём после каждой ходки. За четыре неполных месяца Яну удалось скопить пару тысяч, он зарыл их в лесу под приметной елью с расщеплённым стволом и полагал, что напарники со своими долями поступили так же. Если удастся тем же манером дотянуть до зимы, то денег должно стать достаточно, чтобы прикупить домик на окраине и перевезти семью: отца с матерью и брата. О семье Ян думал часто, и всякий раз, когда начинал думать, у него нехорошо становилось на сердце. Однажды он не выдержал и послал открытку на день рождения отца, пустую, без подписи и обратного адреса. Больше не рисковал, и корил себя за это, и тешил надеждой, что к зиме они все будут вместе…
Ян выругался от злости – загадывать нельзя, в который раз сказал себе он. Чероки тоже небось загадывал, а теперь каждая лишняя минута из тех, что они проторчат в Зоне, пожирает шансы Чероки на жизнь.
Интересно, каковы шансы на жизнь у меня, подумал Ян отстранённо. Если брать в общем и целом, то, наверное, нулевые. Хотя… Полицейский стрелял в него с десяти шагов и потом ещё дважды в спину, с расстояния, с которого трудно промазать. Двое явно подосланных кем-то парней бандитского вида выпустили в него пуль по пять. И это не говоря о «весёлых призраках», пожалевших для него молнию, о «ведьмином студне», в который он не вляпался, о «комариных плешах», которые почуял и обошёл стороной. Неужели причиной тому и на самом деле «Золотой шар», закопанный им в землю на склоне пика Боулдер?..
Поверить в это было трудновато. Однако если даже допустить, что Яну невероятно везёт именно благодаря неосознанному желанию жить, которое «шар» воспринял и теперь прилежно исполняет, то почему же не повезло, к примеру сказать, Киприоту? Или и в самом деле «шар» хорош только для избранных? Тогда получается, что он, Ян, избранный и есть. В этом случае весьма любопытно, кто и для чего его избрал. Возможно…
«Бродяга Дик» вновь взревел, разразился грохотом и не дал додумать. На этот раз прогремело так мощно, что у Яна заложило уши. Секунду спустя земля затряслась, а потом вдруг вздыбилась, и затрещало уже повсюду вокруг, и кирпичная кладка, накренившись, обрушилась. Ян вжался в землю, ногтями вцепился в грунт. В пяти футах слева заскулил от страха Сундук, тонко, со всхлипами, словно перепуганный младенец. А затем треск, грохот и рёв разом вдруг смолкли, и от дороги донёсся крик, пронзительный и отчаянный, а за ним другой и ещё. Зашёлся рыком автомобильный мотор, свет фар метнулся, шарахнулся по Зоне жёлтой метлой и сгинул прочь.
Ян вскочил, прыгнул к заваленному рухнувшей кладкой Чероки. Обдирая пальцы, принялся разбрасывать кирпичный мусор. Подхватил бесчувственное тело под мышки, рывком взвалил себе на спину.
Сундук сидел, обхватив ладонями голову и раскачиваясь из стороны в сторону, словно молился языческому божеству.
– Вставай! – заорал на него Ян. – Быстро! Где хабар?!
Сундук перестал раскачиваться и принялся ошалело озираться, увидел отброшенный землетрясением в сторону мешок с хабаром и по-собачьи, на четвереньках, припустил к нему.
– Уходим!
Чероки застонал у Яна на спине, заскрежетал зубами от боли.
– Потерпи, – уговаривал Ян, шатаясь под тяжестью ноши. – Потерпи, немного уже осталось.
Сундук, пригнувшись, словно украдкой улепётывающий с места преступления вор, трусил шагах в десяти спереди. Мешок с хабаром мотался у него по спине, будто верблюжий горб. Ян, грузно ступая, брёл следом. Внезапно Сундук резко остановился, затем попятился, Ян по инерции едва не налетел на него.
– Джекпот, – ошеломлённо прошептал Сундук. – Ты посмотри. Там.
Ян обогнул его, шагнул к дороге и в следующую секунду замер, врос в землю. Дороги больше не было, на её месте бугрился и дыбился разорванный трещинами асфальт. Врытые вдоль границы Зоны бетонные столбики лежали теперь плашмя, будто их скосили. А за дорогой, там, где раньше был редкий перелесок, сейчас чернел бурелом из выдранных из земли, с корнями выкорчеванных, деревьев.
Сундук, левой рукой придерживая мешок с хабаром, правой принялся истово осенять себя крестом.
– Пошли! – рявкнул на него Ян. – Богомолец хренов.
Сундук не отреагировал. Тогда Ян с наслаждением влепил ему ногой под зад и, не оборачиваясь, двинулся дальше.
У кромки поваленного леса он бережно положил Чероки на землю. Выпрямился. Светало, августовское солнце как ни в чём не бывало поднималось над восточным горизонтом.
– Жди здесь, – приказал Ян ошалевшему от непонимания и страха Сундуку и полез через бурелом.
Там, где перелесок заканчивался и начиналось поле, Ян остановился.
– Вот оно что, – сказал он вслух. – Надо же, дрянь какая.
Зона подросла. Новая её граница проходила по краю поля. Сразу за ней плакала росой высокая изумрудно-зелёная трава. А та, что под ногами, на глазах скукоживалась и жухла.
Ян, озираясь по сторонам, двинулся вдоль новой границы Зоны туда, где они вчера оставили «понтиак». Тот стоял на прежнем месте, заваленный ветками, с придавленным рухнувшей сосной задком. Ян, надрывая жилы, приподнял сосновый ствол, отпихнул в сторону. Раскидал ветки, забрался на водительское сиденье, врубил зажигание. Вывел «понтиак» на целину и погнал к просёлку.
Вдвоём с Сундуком они на руках подтащили Чероки к машине, уложили на заднее сиденье, и Ян повёл «Понтиак» по просёлку в город. Надрывный вой сирен они услышали, едва достигли окраин.
– Не проедем, амиго, – вцепившись в торпеду и озираясь на высыпавших из домов горожан, бубнил Сундук. – Там сейчас такое творится…
Ян не ответил. Стиснув зубы, он гнал машину по пригородным улицам.
– Если попадёмся, загремим за решётку, – попытался уговорить Сундук.
Ян дал по тормозам.
– Выходи, – бросил он. – Забирай хабар и сматывайся.
Сундук обиженно засопел, но возражать не стал. Он выскочил из машины, вытянул за собой мешок с хабаром, навьючил на плечо и косолапо заковылял прочь.
Ян обернулся. Чероки был жив, грудь вздымалась от дыхания, вспухали и лопались пузырьки крови на губах. Яна передёрнуло, когда он перевёл взгляд на лицо напарника, превратившееся в уродливую гнойную маску. Тогда он вновь дал по газам, и через пять минут пригородные одноэтажные домики остались позади. Начинались рабочие кварталы, мрачные сутулящиеся люди жались к стенам домов, собирались в группки на перекрёстках, но полиции и военных видно ещё не было. Не сбавляя скорости, Ян погнал к центру. Пролетел по мосту, за которым начинались деловые кварталы. Прямо по ходу полицейские разворачивали заставу, по их суетливым, беспорядочным перемещениям легко было догадаться, что полицейских недавно подняли по тревоге с постелей, и ни рядовые копы, ни начальство ничего ещё толком не знают.
Ян с визгом притормозил, свернул, огибая заставу, в переулок, снова свернул, потом ещё и ещё. Центр города был охвачен паникой. Кто-то неразборчиво орал в мегафон слова команды, кто-то недвижно стоял, воздев к небу руки, толпы людей беспорядочно сновали по тротуарам. Где-то заполошно, истерично голосила женщина, а с колокольни местной баптистской церкви летел, вонзаясь в барабанные перепонки, отчаянный гуд набата.
Ян сам плохо понимал, как удалось добраться до клиники Каттерфилда. Здесь, в отличие от городских служб, работали чётко и слаженно. Завывая сиреной, непрерывно подкатывали машины неотложной помощи, санитары сноровисто перегружали пострадавших на носилки и бегом тащили в задние клиники. Джеймс Каттерфилд по прозвищу Мясник, взъерошенный, расхристанный, не успевший вставить искусственную челюсть, самолично распоряжался во дворе.
– На второй эташ, – шамкал Мясник проносящимся мимо него санитарам с носилками. – В реанимацию, срошно. Этого к доктору Дшекшону. А этот мошет пока подошдать.
– У меня в машине пострадавший, – выскочил из «Понтиака» наружу Ян. – Эй, кто-нибудь…
– Что с ним? – подбежал санитар.
Ян замялся, бормотнул «извините» и бросился к владельцу клиники.
– Я привёз человека, – понизив голос, быстро проговорил он. – Из Зоны.
Объяснять Мяснику, что означает «привёз человека из Зоны», было не надо.
– Што ш ним?
– Ожог «жгучим пухом». Сплошной нарыв вместо лица.
– Понял, – Мясник поймал за рукав пробегающего мимо санитара. – Двое с ношилками. В операционную, шиво! – он обернулся к Яну. – Шем шобираетесь платить?
Ян охнул, его пробило холодным потом. Хабар, который лучший специалист по нечеловеческим заболеваниям человека охотно брал в качестве гонорара, унёс с собой Сундук.
– Я рассчитаюсь, – поспешно забормотал Ян. – Доктор, поверьте, у меня есть чем, но не с собой, так получилось.
Джеймс Каттерфилд хмыкнул.
– Ладно, запишу на ваш шшёт, – сказал он. – Клишка?
– Д-джекпот, – запинаясь, в первый раз в жизни произнёс Ян дурацкое амбициозное прозвище, которым наградили его напарники.
– Шлыхал, шлыхал, – Мясник похлопал Яна по плечу, повернулся и стремительно зашагал к зданию. – Зайдёте завтра, – на ходу бросил он через плечо и скрылся в дверях.

Карл Цмыг, 29 лет, предприниматель 
К полудню паника в городе улеглась. Карл, стоически выдержавший шквал телефонных звонков с вопросами, докладами и истериками, кликнул Сажу.
– Меня нет, – сказал он устало. – Заболел, ушёл в запой, для самых настырных – умер. Исключения – только информация особой важности, это по сотовому. Остальные идут в… – Карл хмыкнул, – в общем, пускай обращаются к Носатому.
– Хорошо, Карлик. Не волнуйся, Карлик. Ты, Карлик, можешь идти.
Новоиспечённая секретарша водворилась в кабинете и придвинула к себе телефонный аппарат. Карл благодарно поцеловал приёмную дочь в макушку, слетел по лестнице в холл и в первый раз за день облегчённо вздохнул.
Пожалуй, пора затеять реорганизацию, думал Карл, выбравшись из дома в сад и с неудовольствием разглядывая обнажённую Дину, как ни в чём не бывало загорающую у бассейна. Слишком много я на себя взял и явно перестал справляться. И Носатый тоже едва справляется, при всей его феноменальной памяти и деловой оборотистости. Нужно ввести промежуточные звенья, вот что. Создать буфера между многочисленными партнёрами, просителями, жалобщиками, старинными знакомцами и управляющей структурой… – Карл щёлкнул пальцами, подбирая слово, – пускай будет организации. Не дело, когда бордельная мадам обрывает телефон и вопит «Карлик, у нас тут такое!», стоит подвыпившему клиенту расколотить зеркало в будуаре или дать по соплям какой-нибудь девке. Также не годится, что его запросто навещает любой бездельник, которому взбрело в голову, что общество Карла в данный момент ему, бездельнику, необходимо.
Кроме всего прочего, пора уже завести личного шофёра, а лучше двух. И усилить охрану за счёт, например, отставных полицейских, а то парни что-то совсем разленились: позавчера в бассейне поутру обнаружился приблудный бродяга, объяснивший, что забрёл спьяну на огонёк и решил, видите ли, поплавать. Хорошо ещё, что только бродяга обнаружился, а не тело кого-нибудь из домочадцев или, к примеру, его собственное. Карл нахмурился: врагов он старался не наживать и с людьми ладил, однако совсем без врагов нельзя, не получается совсем без, тем более в его положении.
Взять хотя бы того неуловимого поляка-эмигранта, про которого Носатый пошутил, что тот, дескать, заговорённый, что, мол, трижды сорвал джекпот. Хорошо пошутил, удачно, тому уже и прозвище «Джекпот» повесили. Что-то и вправду нечисто с этим парнем: вызванные на его розыски типы из Арлингдейла убрались, несолоно хлебавши, восвояси. Неуловимым оказался Джекпот ко всему, хотя, может быть, уже и сгинул в Зоне, а то что-то, – Карл невесело усмехнулся, – никого из его знакомых и друзей долго не убивали.
Он тряхнул головой и заставил себя переключиться с личного на общественное. Ночью Зона преподнесла сюрприз. Собственно, он давно ожидал, что будет сюрприз, не догадывался только какой. Так или иначе, пора посмотреть воочию, чем этот сюрприз обернулся для города.
Карл завёл «бентли», вырулил из ворот особняка на улицу и неспешно поехал по направлению к Зоне. Полицейские кордоны уже сняли, жизнь в городе входила в обычную наезженную колею. Беззаботно фланировали по тротуарам праздношатающиеся, наскоро перекуривали у дверей банка офисные клерки, «Боржч» сиял нарядной новой вывеской. Надо бы как-нибудь зайти, подумал Карл, вспомнить молодость. Эрни вон, Носатый говорит, вернулся.
В двух кварталах от институтских корпусов Карл притормозил. Дальше было не проехать – дорогу перегораживал шлагбаум, у которого несли сторожевую службу два долдона в голубых касках. Карл припарковал «бентли» у тротуара, выбрался наружу и неспешно пошагал к шлагбауму.
– Не положено, – заученно прогнусавил один из долдонов.
Карл пожал плечами и двинулся в обход. В сотне футов от шлагбаума перемахнул через невысокую ограду и, насвистывая, зашагал по аллее институтского парка к корпусам.
Здесь, в отличие от города, жизнь в наезженную колею не вошла. Надсадно гудели автомобильные клаксоны, суетливо перебегали с места на место очкарики, рабочие в оранжевых комбинезонах тащили откуда-то металлические шкафы, и деревянными истуканами расхаживали в этом всеобщем кавардаке молодчики из институтской охраны.
Начальника охраны Вилли Херцога по прозвищу Боров Карл нашёл невозмутимо потягивающим кока-колу из пластиковой бутылки на скамье под липами. Были они давними знакомцами, ещё с тех пор, как семнадцатилетний Карл Цмыг, у которого и клички-то никакой ещё не было, пытался продать институту вынесенный из Зоны «браслет». Начальник охраны тогда молокососа пожалел, в полицию сдавать не стал, зато прочитал весьма подробную лекцию. Человеку с умом, коим Карл, безусловно, являлся, содержание лекции пришлось ко двору. Об оказанной услуге Карл не забыл – Вилли Херцогу по кличке Боров полагался бесплатный столик в любом из четырёх принадлежащих семейству Цмыг хармонтских пивных заведений.
Карл пожал начальнику охраны руку и уселся рядом с ним на скамью. В результате получасовой неспешной беседы выяснилось, что расширение Зоны произошло около четырёх утра, что пострадали первый и второй корпуса, полностью обрушился предзонник, и завалились подсобные сооружения, располагавшиеся поблизости от старой границы.
– Футов на триста пятьдесят, – просипел Боров, прикончив кока-колу и запустив пластиковую бутылку в мусорный бак. – Сторож гробанулся, царствие ему небесное. Сержанта и двоих рядовых придавило крышей, один засидевшийся за работой лаборант сломал ногу, остальное по мелочам.
– И что там сейчас? – поинтересовался Карл. – Между старой границей и новой.
– Да ничего, – небрежно пожал плечами Боров. – Зона, Карлик, чему там ещё быть. Я всегда говорил, что нечего рядом с ней селиться. Так некоторым хоть кол на башке теши.
Карл вполуха выслушал историю о некоем Барни, который совету опытного человека не внял и купил дом, чуть ли не упирающийся в Зону задворками. Этот Барни, когда началось, выскочил из окна в одних подштанниках и в таком виде драпал без оглядки, куда глядели глаза, пока не напоролся на полицию. От хозяйства остались одни воспоминания, а сам Барни немного подвинулся умом и отдыхает сейчас в заведении небезызвестного Мясника.
Небезызвестный Мясник оказался лёгок на помине. Едва Карл с Вилли распрощались, тот позвонил по сотовому. Долго и пространно жаловался на секретаршу, которая басит, что твой гвардеец, и не желает соединять. Карл сочувственно поддакивал и обещал разобраться. В результате Мясник, наконец, умаялся, сменил гнев на милость и сообщил:
– Интересующий тебя человек, Карлик, завтра будет у меня в клинике. В течение дня, да. Ну будь здоров, а если вдруг захвораешь, подлечим.
Пятью минутами позже Карл набрал знакомый арлингдейлский номер и попросил к телефону господина Роберто Джиронелли.
– Если вас ещё интересует то дело, – вежливо сказал он, – вам лучше бы вылететь ближайшим рейсом.
К вечеру выяснилось, что радиус зоны увеличился на триста – четыреста футов повсеместно. В городе пострадало полсотни человек, разрушены несколько десятков частных домов и сгорела бензоколонка на окраине. На периферии завалилась опора электропередач, и скотоводческая ферма осталась без света, более серьёзных повреждений не обнаружилось.
Успевшие выбраться и унести ноги очевидцы уверяли, что расширение Зоны сопровождалось чудовищным грохотом и землетрясением, которое, собственно, и обрушило постройки. За пределами новой внешней границы Зоны никакого грохота слышно не было и подземные толчки не ощущались.

Ян Квятковски, 22 года, без определённых занятий 
В час пополудни Ян подогнал «Понтиак» к клинике.
– Посиди здесь, – бросил он ссутулившемуся на пассажирском сиденье Сундуку.
Сундук кивнул и подал Яну видавший виды потёртый портфель, в котором лежали, завёрнутые в тряпицу, восемь «браслетов» и «зуда», новенькая, будто только что с инопланетного конвейера.
Мясник был в операционной, и Яну пришлось часа полтора дожидаться в приёмном покое, пока спустившаяся на лифте секретарша не пригласила его проследовать в кабинет.
– Жить ваш приятель будет, – поведал Джеймс Каттерфилд, глядя на Яна исподлобья. – Но месячишко-другой придётся ему побыть у нас. Голливудскую внешность не гарантирую, но в фильмах о Диком Западе сниматься сможет, в массовке.
– Я тут кое-что принёс, – Ян водрузил портфель на колени и похлопал его по боку. – Желаете посмотреть?
Мясник благосклонно кивнул, принял портфель и извлёк из его нутра тряпицу с хабаром.
– «Браслетики», – пробормотал он, ознакомившись с содержимым, – это хорошо, это нам пригодится. А тут что у нас такое? «Зуда», хмм, в медицинских целях не применима. Разве что в антимедицинских, хе-хе. Впрочем, пойдёт. Что ж, можно сказать, неплохо.
– Этого мало? – обеспокоенно спросил Ян. – Если мало, у меня найдётся кое-что ещё, но краем уха я слыхал, что…
– На первых порах достаточно, – прервал Мясник. – Да и потом меня, большей частью, интересует прикладной, так сказать, товар. «Синяя панацея» вам часом не попадалась?
– Не уверен, как она выглядит, – признался Ян.
– Нехорошо, – пожурил Джеймс Каттерфилд. – Я бы даже сказал, непрофессионально. Вы, молодой человек, литературу почитываете? «Доклады Института внеземных культур», например.
Ян развёл руками.
– Как-то не до литературы было в последнее время.
– Напрасно, напрасно, при вашем, так сказать, роде занятий быть в курсе не просто полезно, а, рискну предположить, попросту необходимо. Что ж, не смею задерживать. Навещать вашего приятеля ещё рано, но через пару неделек можете заглянуть. А «доклады» советую проштудировать, для вашей же пользы.
Ян обещал штудировать, распрощался и тремя минутами позже вышел из клиники через вращающуюся входную дверь. Махнул рукой Сундуку, с недовольным видом расхаживающему по двору, и двинулся к «Понтиаку». Ощущение опасности он поймал, когда преодолел уже три четверти пути. Ян сбился с ноги, такое же ощущение неоднократно бывало у него в Зоне. Впервые оно возникло, когда в двадцати шагах по ходу обнаружилась «комариная плешь». Ян тогда обозначил её гайками, но мог бы этого и не делать, «плешь» он видел и так. Не глазами, а неким неведомым органом чувств, тем же, которым уловил сейчас надвигающуюся опасность. Кроме «комариных плешей», были ещё потоки «зелёнки», «весёлые призраки», прилепившиеся к болотным кочкам кочаны «чёртовой капусты». Ян оглянулся по сторонам, но ничего опасного не увидел. Сундук уже нетерпеливо переминался с ноги на ногу рядом с пассажирской дверцей.
– Садись за руль, – велел ему Ян.
Он обогнул «понтиак», уселся и расстегнул лёгкую фланелевую куртку. Кобуру с «береттой» покойного Киприота сдвинул по ремню к животу.
– Что-то случилось, Джекпот? – уставившись на пистолет, дрогнувшим голосом спросил Сундук.
– Да так, блажь. Давай трогай и рули не спеша.
«Тойота» с затемнёнными стёклами появилась в тылу, когда миновали центр города и достигли рабочих кварталов.
– У нас кто-то сидит на хвосте, амиго, – скосив взгляд в сторону зеркала заднего вида, сообщил Сундук. – Или мне кажется?
– Похоже, что не кажется, – проговорил Ян спокойно. – Езжай дальше, как ехал.
– Полиция? – заблажил Сундук. – Мы же пустые, амиго, давай сдадимся, ну их всех к дьяволу, на нас у них ничего нет, пускай разбираются.
– Это не полиция, – буркнул Ян. – Да не мельтеши ты! – прикрикнул он. – В городе ничего они нам не сделают, на трассе попробуем оторваться.
Сундук утёр ставший мокрым от пота лоб.
– Не нравится мне это, Джекпот, – забормотал он. – Не моё это дело, амиго, кто это такие, я знать не знаю и не хочу.
У Яна задрожали от злости руки. Он выдернул «Беретту» из кобуры.
– Заткнись, гад, – сквозь зубы процедил Ян. – Пристрелю к хренам.
У Сундука клацнула челюсть. Квадратная, вечно небритая рожа побагровела, струйка пота пробежала по виску и увязла в щетине.
– Как только выйдем на хайвэй, гони, – приказал Ян.
На хайвэй выскочили через десять минут. Широкий, трёхполосный, в миле за городом он разветвлялся. Налево уходила муниципальная трасса, направо – узкий извилистый рукав.
– Покажи левый поворот и на скорости уходи вправо!
Сундук закивал, включил мигалку и вдавил педаль газа в пол. На повороте «понтиак» занесло, взвизгнули по асфальту протекторы. Ощерившись и вцепившись в руль, Сундук Родригес удержал машину на трассе и погнал дальше.
Ян развернулся на пассажирском сиденье и выругался вслух. «Тойота», повторив маневр, сокращала теперь расстояние. Дорога по обе стороны была пустынна.
– Не уйдём, – выдохнул Сундук. – У них мощнее мотор! Что делать-то, Дже…
Фразу оборвала автоматная очередь. Она прошила заднее стекло, снесла подголовник водительского сиденья и разворотила Сундуку затылок. «Понтиак» дёрнулся, юзом полетел с трассы прочь. За мгновение до того, как он врезался в придорожное дерево, Ян плечом выдавил пассажирскую дверцу и выпрыгнул на ходу. Он приложился рёбрами об обочину, прокатился по ней и слетел в кювет.
Больно было чудовищно, отчаянно было больно. Перед глазами расплывались радужные круги, и Ян не знал, каким чудом удержал в ободранной в кровь ладони «беретту». На неверных ногах он поднялся, обеими руками обхватил рукоятку и в упор, почти не целясь, расстрелял магазин по затормозившей в двадцати шагах «тойоте». Превозмогая боль, полез из кювета на дорогу, шатаясь, захромал по обочине. Водитель «тойоты» сидел, уронив простреленную голову на баранку. Перед капотом, ткнувшись лицом в асфальт, умирал автоматчик. Из последних сил Ян бросился вперёд, распахнул заднюю дверцу и рывком выдернул наружу пассажира, хрипящего, с развороченной пулей грудью. Вгляделся, узнал и волоком потащил за собой в лес. Тащил долго, задыхаясь от натуги и зубами скрежеща от боли. Затем остановился, не обращая внимания на донёсшийся с дороги вой сирены, перезарядил «беретту» и упёр ствол умирающему под кадык.
– Кто?! – рявкнул Ян. – Говори, кто тебя навёл!
Роберто Джиронелли закатил глаза. Ян наотмашь влепил ему пощёчину, за ней ещё одну и ещё.
– Карлик, – простонал Джиронелли. – Карлик Цмыг.
Ян выпрямился, прицелился Роберто в сердце. Помедлил, опустил руку, затем сунул пистолет в кобуру. Повернулся и, грузно ступая, побежал в глубь леса.

Сажа Цмыг, 11 лет, детская нянька 
Трехгодовалый Артур деловито распорол деревянным ножом бок тряпичному клоуну, изучил набитую внутри вату и отбросил в сторону пришедшую в негодность игрушку.
– Я убил «Весёлого призрака», – с гордостью сообщил он.
– Это был не «Весёлый призрак», – терпеливо объяснила Сажа, – «Призрака» убить нельзя, он сам кого хочешь убьёт.
– Хорошо, – согласился Артур. – Тогда это был «Бродяга Дик».
– И «Бродягу» нельзя.
Артур захныкал.
– А я хочу кого-нибудь убить. Хочу! Хочу! Хочу!
– Ладно, – смилостивилась Сажа. – Если невмоготу, можешь убить меня.
– Тебя не хочу. Тебя я уже много раз убивал.
Сажа вздохнула и стала объяснять, что в Зоне людей убивать нельзя, что Зона сама убивает людей, и поэтому туда ходят самые храбрые, которые ничего не боятся, никогда не плачут и всегда приходят на выручку друзьям. Артур живо перестал хныкать и слушал, забыв на радостях закрыть рот. Рассказы и игры про Зону он обожал, хотя о всяких ужасах Сажа старалась не говорить.
– А дедушка? – спросил Артур, когда Сажа закончила историю о храбром сталкере, вытащившем из Зоны угодившего в «зелёнку» друга. – Дедушка Стервятник тоже всегда выручал друзей?
Сажа задумалась. О дедушке Стервятнике она слыхала от отца, когда тот ещё был жив. Лестных эпитетов дедушка не удостаивался ни разу, зато крыл его покойный Гуталин такими словами, которых Сажа поначалу даже стыдилась. Потом она выучилась выражаться этими словами сама – они оказались наиболее доходчивыми для многих, кто проявлял к вымахавшей под шесть с лишним футов девчонке нездоровый интерес.
– Иногда дедушка поступал плохо, – нашлась Сажа.
– А иногда хорошо?
– Иногда хорошо.
– Так он был хороший или плохой?
Сажа вновь задумалась. Чем отличается хороший человек от плохого, ей было неведомо. Наверное, хороший человек – это тот, которого ты любишь и который любит тебя, подумала она. Например, Карлик хороший человек. И Артур хороший, и покойный отец. Но какой человек тогда, спрашивается, Дина? Сажа её терпеть не может, но Артур любит, а та его. Получается, что она и хороший человек, и плохой. Но так ведь не бывает…
Дина шлюха, пришла следующая мысль. Что такое «шлюха», Сажа знала прекрасно, как и множество других вещей, которым её никто не учил. Но вот Артур всё равно Дину любит, правда, он не знает, что его мама шлюха. А если бы знал? Наверное, и тогда любил бы, какая ему разница. Сажа помотала с досады головой. Получается, что нет хороших людей и плохих, а есть… Свои и чужие, поняла она миг спустя. Хороший человек – это тот, кто тебя любит. Он и хороший потому, что хорош с тобой, а значит, свой. Плохой, наоборот, тебя не любит, а бывает, что и терпеть не может. Значит, он тебе чужой. Даже если свой кому-то другому, который свой и тебе.
– Дедушка был свой человек, – резюмировала Сажа. – Он был очень смелым и никогда не плакал. Даже когда провалился в «ведьмин студень», не плакал. Понял теперь?
– А папа, он тоже свой человек?
– И папа.
– И мама?
Сажа на секунду замялась.
– И мама, – решительно подтвердила она, ещё раз подумав, как оно всё бывает, и справившись с непростой логикой.
– А почему мы все белые, а ты чёрная?
Сажа сама хотела бы знать ответ на этот вопрос и даже часто думала над ним. Почему кожа у людей бывает разного цвета, её тоже никто не учил, а своим умом дойти упорно не удавалось.
– Не знаю.
– А твои дети будут белыми или чёрными?
– Да не знаю я, Арчи, – сказала Сажа сердито. – Как получится. Поиграй тут пока.
Она спустилась в сад, потому что захотелось побыть одной и подумать обо всех этих сложных вещах. Задрав нос, прошлёпала босыми ногами по траве мимо любезничающей с Носатым Бен-Галлеви Диной и побрела между высаженных ровными рядами розовых кустов.
Подумать Саже не удалось: приветливо размахивая руками и улыбаясь во всю лоснящуюся на солнце толстомясую ряшку, от ограды спешил навстречу Дядюшка Бен, которого Карлик недавно привёл, чтобы охранять ворота. Зачем их охранять, Сажа не понимала, но Карлику, безусловно, было виднее. Раньше служил Дядюшка Бен в полиции, потом оттуда ушёл, потому что, по его собственным словам, из него стал сыпаться песок. Был Дядюшка отчаянным добряком и, в отличие от всех прочих Сажиных знакомцев, чёрным, как и она.
Дядюшку можно было спрашивать о всяких-разных вещах, про которые кого другого спросить Сажа бы постеснялась, она сама не знала почему.
– Если у меня будут дети, – без проволочки приступила к делу Сажа, – они будут чёрными или белыми?
Дядюшка Бен озадаченно почесал сверкающую на солнце лысину. Улыбка понемногу сползала с его добродушной толстущей ряшки.
– А ты почему, моя девочка, спрашиваешь? – поинтересовался, наконец, Дядюшка Бен. – Или к тебе кто-то клинья подбивает? Так я ему, поганцу, ноги-то из жопы на раз выдерну.
Сажа заулыбалась. Отчего бывают дети и как подбивают клинья, она знала, это знание пришло так же, как то, кто такие шлюхи, – само по себе. Ничего постыдного или неудобного в процессе зачатия детей Сажа не видела, а от Дядюшкиных грубоватых шуток ей всегда было весело. Она представила, как Дядюшка, отдуваясь и пыхтя, выдирает ноги из жопы гипотетического ухажёра, и расхохоталась.
– Некому выдирать, – сказала она, отсмеявшись. – Так чёрными будут мои дети или белыми?
– Чёрными, чёрными, – нехотя ответил Дядюшка Бен. – А насколько чёрными, зависит от того, что за сукин сын тебе попадётся. Если он будет белым, то и детки у вас родятся не совсем чёрные. А с тёмно-серой кожей или, может быть, даже светло-серой, как повезёт. В школу бы тебе надо, девочка моя, там про эти премудрости объясняют, я только давно уже всё позабыл.
– Зачем это мне в школу? – возмутилась Сажа. – Мне и здесь хорошо. Да и потом, я ни за какую парту не влезу.
Они потрепались ещё немного, и Дядюшка отправился охранять, чтобы не утащили, ворота, а Сажа в детскую, где соскучившийся Артур набросился на неё, повалил на диван и оттаскал за волосы.
Вечером Сажа, как обычно, смешала Карлику коктейль и вынесла в сад, где тот сидел, вытянув ноги, в шезлонге и курил, медленно пуская дымовые кольца. Солнце уже зашло, и тёплый сентябрьский ветерок ласково обдувал Саже босые щиколотки. Гнутые фонари тускло освещали садовую аллею, в конце которой был виден клюющий носом Дядюшка Бен, рассевшийся у ворот в специально для него поставленной прозрачной будке.
– Карлик, – сказала Сажа, подавая бокал с задорно торчащей из него соломинкой. – Как думаешь, мне стоит пойти в школу?
– Зачем? – удивился тот. – Я в детстве пару лет ходил. Занятие, дочка, самое что ни на есть дурацкое и для дураков. Всякие недоноски и выжившие из ума старухи норовят командовать тобой, заставлять тебя заучивать никому не нужную ерунду да ещё ставят тебе в пример всяких маменькиных сынков. Если у человека есть голова на плечах, он без всякой школы добьётся своего, а если нет, никакая школа ему не поможет. Читать и писать научиться никогда не поздно, дочка, а больше в этой школе ничему и не учат. Вот станешь чуть взрослее, преподавателя я тебе найму. Да прямо завтра могу нанять, если хочешь.
Сажа сделала страшные глаза, наотрез отказалась от преподавателя и отправилась на боковую.
Пробудилась она посреди ночи, вскинулась на постели и секунду спустя вскочила на ноги. В груди вдруг закололо, и стало нехорошо. Однажды с Сажей уже случалось такое, давно, когда ей было всего лишь шесть лет от роду. Тогда предчувствие не подвело – часа не прошло, как в дом нагрянули полицейские, перевернули всё вверх дном и увели с собой Гуталина, предварительно нацепив на него наручники. Сажа до сих пор жалела, что не растолкала тогда его, храпящего после вечерней пьянки.
Она подскочила к окну и, приникнув лбом к стеклу, пристально вгляделась в сад. Ничего необычного в саду не было, тускло освещали аллею фонари на гнутых, вычурных столбах, да плясала в конусах их света сентябрьская мошкара. Чего-то тем не менее не хватало в привычном пейзаже, с минуту Сажа пыталась понять, чего именно, но ей это не удавалось. Тогда она, бесшумно ступая, выбралась из спальни и притворила за собой дверь. На цыпочках спустилась по лестнице в холл. Двое бездельников, которых Карлик держал в доме по ночам, свесив головы, дремали в креслах.
Сажа пересекла холл и через дверь чёрного хода выбралась из дома наружу. Ночную ватную тишину нарушал лишь стрёкот кузнечиков. Сажа сделала шаг, другой и застыла. До неё внезапно дошло, чего именно не хватало в саду, когда она глядела на него из окна. Сажа метнулась от крыльца под прикрытие высаженных вокруг дома декоративных сосен. Проскользнула между стволами и мимо рододендроновых клумб, мимо розовых кустов помчалась к воротам.
Дядюшки Бена не было в прозрачной, специально для него заведённой будке. В десяти шагах от неё Сажа замерла, перевела дух, затем медленно, очень осторожно двинулась вперёд. Дядюшка лежал возле ограды на животе, со связанными за спиной руками. Сажа подавила порыв немедленно броситься к нему на выручку. Застыв на месте, она напряжённо вглядывалась в глубь сада и простояла, не шевелясь, минут пять, пока не увидела метнувшуюся между сосновых стволов тень.
Не отрывая взгляда от того места, в котором скрылась тень, Сажа двинулась от ограды к особняку. Когда она преодолела уже две трети пути, в свете паркового фонаря на мгновение появилась человеческая фигура, метнулась через окружающую дом тропинку и слилась со стеной в пяти шагах от крыльца.
Медленно, очень медленно Сажа двинулась на сближение. И когда человек скользнул из темноты на крыльцо, оттолкнулась от земли и бросилась на него.
Человек на крыльце резко обернулся. Мгновение спустя Сажа поняла, что она сейчас умрёт. В руке у пришлого был пистолет, и его ствол хищно целился Саже в лоб. Она не знала, почему незваный гость не выстрелил, а шарахнулся с крыльца в сторону. По инерции она пролетела мимо, но извернулась, сумела крутануться на месте и с маху нанести удар ногой, метя в висок.
Она промахнулась: в том месте, где мгновение назад была голова ночного разбойника, оказалась пустота. А в следующую секунду тот бросился на неё, свалил на землю и подмял под себя. На миг их лица оказались напротив, Сажу ожгло взглядом серых, глубоко упрятанных под надбровные дуги глаз.
Сажа выгнулась под нападающим дугой. Рванувшись, освободила из захвата левую руку, коротко ударила сероглазого незнакомца кулаком в висок, ухватила за ворот и отпихнула от себя. Тот откатился, одновременно с Сажей вскочил на ноги, и в руке его вновь сверкнул в фонарном свете пистолетный ствол. Однако он и в этот раз не выстрелил, а попятился, держа Сажу на прицеле и не сводя с неё взгляда.
С треском распахнулась входная дверь, на крыльцо выскочили оба дремавших в холле бездельника. Ствол в руке ночного разбойника на мгновение ушёл влево, и этого мгновения Саже хватило, чтобы броситься на него и головой в лицо нанести удар. Пистолет отлетел в сторону, человек рухнул навзничь, и Сажа, завершая атаку, зафиксировала ему руки, а потом резко заломила левую болевым приёмом.
Полицейская машина влетела на территорию особняка десятью минутами позже. Пронеслась по аллее и, отчаянно взвизгнув тормозами, остановилась. Четыре копа разом вымахнули из неё и навели стволы на сидящего на земле и криво усмехающегося ночного гостя.
Нервный, злой, на себя не похожий Карлик долго и пристально глядел незнакомцу в лицо. Потом повернулся и, ни слова не говоря, пошёл в дом. На полпути остановился и бросил Саже через плечо:
– Теперь я твой должник, дочка.
Сажа растрогалась, как бывало всякий раз, когда Карлик называл её дочкой. Слёзы сами собой собрались в уголках глаз и потекли по щекам. Сажа всхлипнула, как обычно, тонко, по-девчоночьи. Копы, надев на незнакомца наручники, запихивали его в машину. Сажа утёрла слёзы и шагнула к ним.
– Ты почему не стрелял? – спросила она. – Слышишь, я тебя спрашиваю. Почему?
Полицейские на секунду замерли, и арестованный, повернув голову, ответил насмешливо:
– Потому что дурак.
Он вдруг невесело, словно нехотя, рассмеялся и добавил презрительно:
– Эх, ты, силачка.

Часть 2. 2001—2002

Ежи Пильман, 25 лет, аналитик хармонтского филиала Международного Института Внеземных Культур 
Ежи вывел на компьютерный монитор карту, навёл фокус на обозначенный крестом объект, дал увеличение. Карта была хорошая, выполненная в лаборатории на основе спутниковой фотографии. Вон даже детскую коляску видно в воротах облупленного дома в Чумном квартале. Велосипед со свёрнутой на сторону рамой, покосившийся грибок на пустыре. И Первый Слепой квартал хорошо отображён, и Второй, хотя в Слепые кварталы ни один сталкер не сунется, а те, которые сунулись, там и остались. Они с Антоном, впрочем, не сталкеры, им в Слепой квартал ни к чему, им в другое совсем место надо.
Антон подошёл, уселся на стол и принялся болтать ногами. Ежи с неудовольствием посмотрел на него и вновь уткнулся в экран. Антона аккредитовали в Институте по программе обмена опытом. А какой тут, к чертям, обмен: у них в Сибири или где там всё по-другому. Нет, не всё, конечно, но многое. Медведи какие-то по Зоне бродят. Сталкеры совсем обнаглели, шастают чуть ли не в обнимку с полицией. Впрочем, там и полиция другая, и называется, словно народное ополчение во времена войны Севера и Юга. Нет, мозги у Антона, конечно, ладно скроены, и смелость с трусостью у него в нужной пропорции. Месяц назад, когда Кен гробанулся, сам вызвался идти и вытащил-таки Кена, вернее, то, что от того осталось. А потом выдул из горла полбутылки водки прямо в предзоннике и крыл журналистов странными русскими матерными словами.
– Слушай, Антон, – сказал Ежи, оторвавшись от монитора, – как думаешь, если гаражи сзади обойти, а? Прямой путь не всегда самый короткий. Канавка там такая петляет, вот вдоль неё «мальчиков» и пустить, а?
«Мальчиками» называли в исследовательской лаборатории Института неуклюжих, с дурацкими жёлтыми корпусами киберов. За два года, что Ежи провёл в лаборатории, киберов этих сожгли немерено, и толку с них было всего ничего, но приказом кого-то шибко умного из институтского руководства Чикагский экспериментальный упорно продолжал поставлять новых.
Антон спрыгнул со стола, подошёл и, презрительно скривив губы, вгляделся в карту.
– Давай, – сказал он небрежно. – Правильно, пускай «мальчики» идут. Я бы штук десять сразу погнал, для надёжности. А мы отсюда посмотрим: горят они знатно, долго горят, затейливо.
Ежи досадливо крякнул. Горели «мальчики» и вправду отменно, словно в Чикаго специально позаботились о хармонтских любителях фейерверков. Зона к киберам не благоволила и истребляла их с каким-то даже наслаждением. Отстреливала, давила, сжигала, иногда испепеляла и расщепляла на атомы. Людей, впрочем, она тоже не щадила, но людям хотя бы давала шансы. По словам статистиков, после расширения шансы эти уменьшились по сравнению с теми, что были раньше. Насколько уменьшились, правда, было неизвестно: на сталкеров статистика не распространялась. Однако блуждающих «Весёлых призраков», мигрирующих «комариных плешей», стрекающего «мочала» до расширения не было. А сейчас – пожалуйста, в полный рост. Кена это «мочало» и угробило, стрекануло с гаражной крыши, едва тот отошёл от «галоши» на десяток шагов.
– Так что же всё-таки делать, а? – тоскливо спросил Ежи. – Не вижу, как ещё можно туда подобраться.
– А нужно ли? – ответил Антон насмешливо. – Исследования российских учёных показали, что «рачий глаз» нефункционален. К тому же нам наверняка неизвестно, «глаз» это или не «глаз». В конце концов, почему бы тебе не передать материалы в Рексополис? Там большие умники сидят, пускай они и решают, а наше дело маленькое.
Ежи хмыкнул. Охота же Антону валять дурака. «Рачий глаз» артефакт не просто редкий – редчайший. За всю историю хармонтской Зоны официально ни один не зарегистрирован. А тот, что десять лет назад вынес из Зоны сталкер по прозвищу Рыжий Шухарт, канул невесть куда. Отошедший от дел Шухарт утверждает, что его потерял. По пьянке, мол, обронил где-то. И вообще на контакт идти отказывается, не до Зоны ему, дескать, с семьёй у него беда, с дочерью что-то там эдакое. Ежи пожал плечами. Легендарная, можно сказать, личность этот Шухарт: площадь в его честь в Хармонте названа и две улицы, а ему, видите ли, не до Зоны. Ладно, чёрт с ним, не в Шухарте дело. Кибер, накрывшийся вместе с Кеном, успел сделать серию снимков, на которых явственно красно-лиловый округлый предмет диаметром в два с половиной дюйма. Согласно документации, поступившей из других Зон, предмет этот не что иное, как легендарный «рачий глаз», функциональность которого установить пока не удалось. Да и как её установишь, если на весь мир добыты всего три экземпляра неполной сохранности. Все три именные и названы в честь добытчиков. «Глаз Ковалёва», «глаз Фишера» и ещё одного австралийского парня с замысловатой фамилией. «Глаз Пильмана младшего», каково, а? Валентин, будь он жив, наверняка гордился бы первым значимым успехом приёмного сына. Так или иначе, отдать материалы в Рексополис – всё равно, что самому себя обокрасть.
В отстоящий от Зоны на полсотни миль Рексополис филиал Института переехал через полгода после расширения. Можно сказать, эмигрировал, а фактически удрал куда подальше. Название «хармонтский» филиал, впрочем, сохранил, но в самом Хармонте осталась лишь исследовательская лаборатория, можно сказать, полевая, базирующаяся в бывших институтских корпусах. Десять сотрудников, секретарша, завлаб и две дюжины охранников, видимо, из расчёта два бездельника на одного не вполне.
– А если так, – бормотал Ежи, смещая фокус от креста на карте влево. – Если с запада обойти, чёрт с ними, в самом деле, с гаражами. Добраться на «галоше» до грузовиков, оттуда до объекта футов семьсот, если по прямой. Но по прямой мы не пойдём, пускай по прямой дураки ходят. А мы вот сюда, к развалинам трансформаторной будки, как полагаешь?
– У будки и гробанёшься, – оптимистично заявил Антон. – Ничего страшного, не ты первый, не ты последний.
Ежи укоризненно посмотрел на него.
– Не пойдёшь? – напрямик спросил он. – Значит, тогда я один. Возьму «мальчиков», штук пять, десять мне ни к чему. Пущу их вдоль гаражей, а сам к будке. Пока Зона «мальчиками» занимается, проскочу через пустырь к мусорным бакам, а оттуда уже рукой подать. Дальше там страшно, вот в чём дело. Ладно, пройду как-нибудь, бог не выдаст, свинья не съест. Заберу «глаз» – и тем же манером назад.
Антон вытянул из пачки сигарету, сунул в рот и принялся гонять из угла в угол. Курить он бросил и теперь мучился, пытаясь восполнить нехватку никотина хотя бы табачным запахом.
– Я вот что думаю, – сказал Антон, дожевав фильтр и ожесточённо швырнув сигарету в пластиковое ведро. – К будке мы не пойдём, а…
– «Мы»? – обрадованно перебил Ежи. – Ты участвуешь?
– Куда я денусь, – фыркнул Антон. – Надо же девкам чем-то мозги пудрить. В общем, никакой будки. А пойдём мы с тобой обычным маршрутом. Из «галоши» выберемся за полсотни метров до грузовиков. Прости, ваши футы мне вот где сидят, – Антон махнул ребром ладони поперёк горла. – Значит, выйдем в пятидесяти метрах и двинемся к пустырю с востока. Добираемся до кучи строительного мусора… Ты следишь?
– Конечно. Только зачем нам куча?
– Сейчас поймёшь. Где в вашем захолустье рыболовный магазин?
Ежи растерянно заморгал.
– Не знаю, – сказал он. – В охотничьем вроде бы есть рыболовный отдел. А зачем тебе?
– Не мне, а нам, – усмехнулся Антон. – Значит, в этом магазине мы с тобой покупаем спиннинг, вместо блесны цепляем на лесу кошку, это такая штуковина с тремя крюками. Забираемся на кучу и кошкой твой «рачий» артефакт выуживаем.
У Ежи загорелись глаза.
– Здорово, – сказал он. – Слушай, а как мы будем выуживать? Я никакой не рыбак.
– А кто рыбак, я, можно подумать? Пацаном головастиков в ручье ловил разве что. Ничего, потренируемся за городом с недельку. Наловчимся, потом пойдём. А пока давай-ка рванём-ка мы с тобой в «Боржч». А то у меня, как в России говорят, кишка кишке кукиш показывает.
В «Боржче», как обычно, было людно. Некогда заведение принадлежало знаменитому скупщику, от тех времён осталась в зале барная стойка в стиле ретро. Поговаривали, что первые сталкеры вываливали на эту стойку мешки с хабаром и прямо тут же заливали в глотки что покрепче. По стенам были развешаны фотографии этих сталкеров, преимущественно в траурных рамках. Сейчас их именами назывались хармонтские улицы, дети в школах изучали биографии – как же, отчаянные парни, герои, сложившие головы на алтарь науки. Уголовное прошлое большинства героев скромно замалчивалось.
Ежи заказал шураско, которым «Боржч» славился ещё со времён владельца-скупщика и которое новый хозяин, хармонтский финансовый воротила Карл Цмыг, оставил в меню как фирменное блюдо. Антон, традиционно попеняв официантке за искажённое название, потребовал боржч.
– Вы позволите?
Ежи поднял глаза на миниатюрную, футов пять, не больше, девицу, светловолосую, зеленоглазую и с ямочкой на подбородке.
– Да-да, конечно, присаживайтесь, почтём за честь, – включил жеребячий энтузиазм Антон, прежде чем Ежи успел раскрыть рот. – Всю жизнь мечтал познакомиться со столь обворожительной особой, как, кстати, вас зовут?
Антон вскочил и принялся шумно отодвигать стулья, сопровождая суетливые движения пригласительными жестами.
Девица фыркнула и озорно подмигнула Ежи, завороженно следящему за бурными манипуляциями галантного кавалера.
– Меня зовут Мелисса Нунан, – представилась она, отобрала у Антона стул и, закинув ногу на ногу, на нём водворилась. – Скажите своему приятелю, чтобы умерил пыл. Вы ведь сын покойного доктора Пильмана, я не ошибаюсь?
– Приёмный, – смущённо ответил Ежи. – А вы, простите, э-э…
– Журналистка. Прилетела в Хармонт буквально пару дней назад, ещё толком не осмотрелась. Я собиралась взять у местных деятелей несколько интервью и подумала, почему бы не начать с вас.
Антон обиженно засопел.
– Прекрасная идея, – сказал он саркастически. – Только мы не деятели, а так. А я вдобавок ещё и не местный.
– Это несущественно, – парировала Мелисса Нунан, извлекла из сумочки блокнот и небрежно бросила его на столик. – Вы ведь сотрудник Института внеземных культур, не так ли? – повернулась она к Ежи.
– Мм… Собственно… Мы, вообще-то, оба сотрудники. Но не самого института, а, так сказать, отдалённой лаборатории.
Мелисса вздохнула и поймала за рукав пробегающего мимо столика официанта.
– Кружку пива с луковыми кольцами, приятель, – велела она, – иначе эти мальчики так и будут держать меня тут в трезвости и оставят голодной. Послушайте, господин Пильман, вы всегда такой затюканный? Интервью – это совсем не страшно.
– Всегда! – гордо ответил за Ежи Антон. – Давай я всё тебе расскажу, – нахально перешёл он на «ты». – Значит, так, Мелли, мы с коллегой самые перспективные учёные в этой богом забытой дыре. Наиперспективнейшие. Про синдром Голикова – Пильмана слыхала? Разумеется, и слыхом не слыхивала, из какой, интересно знать, деревни ты приехала. Так и быть, я тебе сейчас растолкую. Синдром Голикова – Пильмана назван в честь нас двоих. Это когда у человека заноза в заднице насчёт как можно скорее и надёжнее свернуть себе шею в Зоне. Всякие там экстремалы отдыхают. Ты, например, где ночуешь? В отеле? Я так и знал. А мы с Ежи на кольце.
Мелисса пригубила пиво.
– Лёд и пламя, – насмешливо сказала она. – Вы всегда так охмуряете девушек? Один молчит, как деревянный истукан, пока другой болтает без умолку? Нет-нет, я не против, валяй дальше. Итак, на каком кольце вы с, э-э, коллегой ночуете? Кстати, надеюсь, порознь?
Антон расхохотался.
– Телефончик дашь? – спросил он и, не дождавшись ответа, продолжил: – Кольцо – это участок Зоны межу бывшей её границей и нынешней. Со всеми отсюда вытекающими.
– Да? И зачем же там ночевать?
– Синдром Голикова – Пильмана. Хороший шанс не проснуться, во-первых, и тепло, во-вторых. Снаружи декабрь, внутри вечный июль.
– Не слушайте его, – встрял Ежи. – Никто на кольце не ночует. Там, конечно, не так опасно, как в самой Зоне, но всё равно опасно. А насчёт июля он не соврал.
– Понятно, – Мелисса упрятала блокнот обратно в сумочку. – Боюсь, что ценной информации я от вас не добьюсь. Поэтому от вопросов, каковы ваши гипотезы насчёт посещения, пожалуй, воздержусь.
Ежи улыбнулся.
– И правильно, – сказал он. – В детстве я считал, что посещением мы обязаны инопланетным военным. Целую теорию вывел. Думал, они прилетели к нам, чтобы разобраться друг с другом в спокойной, так сказать, обстановке. Я даже Валентину эту теорию однажды изложил, так получилось. Он тогда хвалил. Но потом, знаете, я уверился, что он прав. Мы никогда наверняка не выясним, почему произошло посещение, во всяком случае, точно не выясним в нескольких ближайших поколениях. Если, конечно, они не вернутся. Но я лично надеюсь, что они не вернутся никогда и ни с какими целями.
– Славная девочка, – сказал Антон, когда Мелисса, цокая каблучками по полу, отправилась в дамскую комнату. – Я бы попробовал с ней закрутить. Ты как?
Ежи задумчиво поиграл вилкой над скатертью. Девушка ему понравилась, однако конкурировать с напористым, пробивным Антоном он не хотел.
– Пойду, – сказал Ежи, поднявшись. – Заскочу за спиннингом, встретимся в лаборатории.
В лаборатории Ежи засиделся допоздна. За час до полуночи спохватился, захлопнул папку, в которой хранил материалы для своей будущей научной работы, выключил компьютер и вышел под дождь. Зона была в сотне шагов, институтские охранники расхаживали вдоль её границы, красными точками вспыхивали в ночи огоньки сигарет. С минуту Ежи стоял, запрокинув голову и пробуя на вкус безвкусные капли дождя. Затем двинулся к машине. Завёл двигатель и неспешно поехал в научный городок, в коттедж, который Валентин оставил ему и в котором он жил со старой, прикованной к инвалидному креслу Дороти. Ясность ума Дороти, впрочем, сохранила, как и сварливость.
Валентин… Знаменитый, скромный, деликатный, терпеливый, остроумный и добрый. Всякий раз, когда Ежи думал о нём, тёплая волна поднималась у него в груди и ласково, бережно касалась сердца. Он вспомнил, как семь лет назад Валентин обзванивал инстанции, пытаясь вопреки закону об эмиграции отправить Ежи в Гарвард. Как, услыхав очередной казённый голос в трубке, говорил застенчиво: «Извините, это вас Пильман такой беспокоит». И как добился-таки своего, и Дороти ворчала: «Не зря я всё-таки вложила кое-что тебе в мозги».
Наутро Антон явился в лабораторию всклокоченный, с красными от бессонной ночи глазами, и сообщил, что видал он такие вечеринки в гробу и что, кажется, влюбился.
– Почему в гробу? – полюбопытствовал Ежи.
Антон ответил, что не дело, когда на вечеринку является какой-то пижон по кличке Смазливый Пит, про которого шепчутся, что он скупает хабар, а потому заискивают и лижут ботинки и хорошо ещё, если только ботинки. И не дело, что этот самый Смазливый, или как его там, спокойно приглашает танцевать девушку, с которой ты пришёл, и ведёт себя нагло, так что, будь дело в России, Антон давно начистил бы ему морду, а тут, видите ли, на вечеринках рукоприкладство не в чести.
– А влюбился в кого? – уточнил Ежи. – В журналистку? Что-то быстро ты.
Антон сказал, что самая верная любовь та, которая с первого взгляда, и прикорнул к стеллажу с оборудованием подремать. В полдень Ежи его растолкал, под руку вывел из корпуса и усадил в машину. Часом позже на загородном пустыре они, взобравшись на остов древнего ржавого экскаватора, приступили к тренировке со спиннингом. К вечеру Ежи отмотал себе руки, зато научился закидывать кошку на сто двадцать футов или, как говорил Антон, на сорок метров. Сам Антон запускал её на пятьдесят.

Ян Квятковски, 32 года, осуждённый к десяти годам 
содержания под стражей заключённый 
Окружную тюрьму «Сан-Себастьян» контингент не без остроумия переименовал в «Сталкер хауз». Было в «Сталкер хауз» полсотни камер, обнесённый колючей проволокой двор, столовая, подсобка, скудная библиотека и спортзал. Больше в тюрьме не было ничего, если не считать охраны и пары сотен осуждённых из Хармонта и его окрестностей. Большей частью сроки здесь отбывали сталкеры. Приятное разнообразие в их ряды вносили хармонтские бандиты, хулиганы, мошенники и проворовавшиеся официалы средней руки. За убийство сидели всего четверо. За вынужденные убийства в порядке самообороны – один лишь Ян Квятковски по прозвищу Джекпот.
Из тюрьмы наружу вели всего два пути – в Хармонт и на кладбище, остальные блокировались запрещающим эмиграцию законом. Первые пару лет Ян старался попасть на кладбище. Жить стало незачем после того, как на суде выяснилось, что в Арлингдейле погибли мать с отцом и без вести пропал брат. Десятилетний срок и отсутствие всяческих перспектив по его отбытии желание покончить с жизнью усугубляли.
Несколько раз Яну угодить на кладбище почти удалось.
На второй месяц после прибытия в тюрьму он схлестнулся в душевой со Стилетом Панини, первым авторитетом в «Сталкер хауз» по части нанесения телесных увечий. Стилета из душевой унесли на руках. Неделю спустя в столовой он, зайдя со спины, набросил Яну на шею самодельную гаротту и непременно удавил бы, не подоспей вовремя конвой. Ещё через пару недель Стилет, выломав из прохудившейся стены в подсобке ржавую арматурину, бросился на Яна и успел полоснуть по груди, прежде чем оказался в нокауте.
– Жить хочешь? – спросил Ян, едва Стилет очнулся.
– А ты? – вопросом на вопрос ответил тот.
– Я – нет.
Стилет недоверчиво прищурился.
– Жить хотят все, – поделился он благоприобретённым опытом.
– Пусть будет так, – не стал спорить Ян. – Запомни: клянусь, что ещё раз – и я тебя грохну. На мне пятеро, парень, ты будешь шестым.
Больше Стилет враждебности не проявлял.
Месяц спустя в столовой заключённые затеяли потасовку. Зачинщики угодили в неотапливаемые одиночки, на местном жаргоне называемые «дырами». Яна среди зачинщиков не было, но в «дыру» его закрыли за компанию с остальными. К тому времени тюремное начальство уже уверилось в том, что без мрачного, злого и скорого на расправу поляка не обходится ни одна свара. В одиночке Ян подхватил двухстороннее воспаление лёгких и опять едва не отправился на кладбище. Выздоравливал он в лазарете, долго и мучительно, а едва выздоровел, чудом не получил пулю в спину. Грузовичок, доставивший в «Сталкер хауз» нехитрые продукты, выезжал через тюремные ворота, и Ян, оттолкнув охранника, с отчаяния бросился за ним вслед. Убежать Яну не дали, его скрутили и вновь водворили в «дыру», а стрелявший конвойный изумлённо разглядывал свой «глок», который впервые за долгие годы безупречной службы дал осечку.
Желание расстаться с жизнью у Яна прошло, лишь когда на третий год отсидки в «Сталкер хауз» приземлился взятый с поличным на передаче хабара Чероки. Получил Чероки три года и срок принял по-философски невозмутимо, как принимал и все прочие жизненные невзгоды. Голливудскую звезду Мяснику из него и вправду сделать не удалось, изуродованное «жгучим пухом» лицо Чероки походило на индейскую ритуальную маску больше, чем на человеческую физиономию.
– Держись, Джекпот, – сказал Чероки, едва они впервые обнялись в тюремном дворе. – Хочешь, я, как выйду, опять присяду? Будем тянуть вместе.
Ян растрогался так, что едва удержал готовую уже рвануться из глазниц влагу.
– Я буду держаться, – сказал он. – Не волнуйся, и спасибо тебе.
– За что? – удивился индеец.
– За дружбу.
– Мужчины за дружбу не благодарят, – медленно произнёс Чероки. – Так говорил мой отец и отец моего отца, а они были вождями и мудрыми людьми.
Вскоре истёк срок у Стилета Панини. За два дня до освобождения Стилет пришёл к Яну прощаться.
– Джекпот, – сказал он. – Я слыхал, ты здесь потому, что прикончил моих соотечественников. Я хотел отомстить за них и поэтому поднял на тебя руку. Я был неправ, среди итальянцев тоже встречаются всякие люди. Теперь слушай: у меня есть свой бизнес в Хармонте. Пока я был здесь, о нём пеклись мои друзья. Это опасный бизнес, рисковый, но очень прибыльный. Ты, возможно, догадываешься, о чём я толкую.
Ян кивнул. Догадаться было несложно. Дела, связанные с наркотиками, в Хармонте контролировали итальянцы.
– Так вот, за то время, что я здесь парился, дела пошли в гору. Очень сильно пошли в гору, Джекпот. Скоро здесь наверняка появятся люди, от которых ты сможешь узнать подробности. Я пришёл, потому что хочу предложить тебе долю. Ты можешь войти в дело в любой момент. Хочешь – прямо сейчас. Если у тебя нет денег, я дам тебе в долг сколько скажешь и вложу эту сумму в свой бизнес. Когда ты выйдешь отсюда, она уже не раз обернётся.
Ян задумался. Деньги у него были, они так и остались закопанными под сосной с расщеплённым стволом. Молчал Ян долго, потом сказал:
– Спасибо тебе. Но я не могу это принять. Не по мне это.
Стилет Панини развёл руками.
– Ты сказал, я услышал. Но если передумаешь, дай мне знать.
Подробности, о которых говорил Стилет, действительно вскоре стали известны от новоиспечённых сидельцев. Поначалу бывалые сталкеры отнеслись к новой информации скептически. Однако, когда её подтвердил третий по счёту заключённый, а за ним четвёртый и пятый, сомневаться не осталось причин. Выяснилось, что, в отличие от изначальной, первичной, Зоны, на которой не росло ни единого земного растения, кольцо, новообразованный участок шириною в три сотни футов между старой границей Зоны и нынешней, плодородно. И не просто плодородно, а более чем. В частности, на кольце прекрасно прижились конопля и опиумный мак. Также выяснилось, что опиум и марихуана, добытые из взращенных на кольце посевов, существенно отличаются от производимых в любом другом месте. И отличаются весьма выгодно – в сторону улучшения качества. Другими словами, высочайшей чистотой итогового продукта.
На периферийных участках Зоны появились конопляные и маковые плантации, не принадлежащие, казалось бы, никому. Попытки властей уничтожить всходы успеха не имели. Химикаты через границу Зоны не проникали, огнемётные струи на ней гасли, а взрывчатые вещества не воспламенялись. Армейский спецотряд, посланный уничтожить плантацию вручную, в считаные минуты потерял троих и откатился.
Появились сталкеры нового толка – кольцевые плантаторы, или, как их стали называть, героинщики. Импорт наркотиков в Хармонт сменился на экспорт из него. Вслед за героинщиками в тюрьме появились заключённые новых криминальных профессий – скупщики и контрабандисты.
Однообразной тягостной вереницей тащились друг за другом и уплывали в прошлое дни, месяцы, годы. Места в камерах, освобождённые отбывшими срок и выпущенными на свободу заключёнными, долго не пустовали и заселялись новыми сидельцами. Вместе с ними поступали в «Сталкер хауз» криминальные, завязанные на Зону новости, которые незамедлительно распространялись по камерам и принимались к сведению теми, кто временно вынужден был отойти от дел. Фактически, обитатели «Сталкер хауз» были осведомлены о происходящем в Хармонте лучше его законопослушных жителей. Осведомлены, правда, несколько однобоко, зато в подробностях.
В сотне миль к северу от Хармонта, в долине, что за горным хребтом, стремительно разрастался Рексополис, некогда унылый фермерский посёлок на берегу Чёрного озера. Там выросли новые корпуса Международного института внеземных культур, и туда же, подальше от Зоны, стали перебираться хармонтцы, испуганные расширением девяносто первого года. Цены в питейных заведениях и весёлых домах в Рексополисе были значительно ниже хармонтских, поэтому расслабляться после удачной ходки новые обитатели «Сталкер хауз» рекомендовали именно там. С самими же удачными ходками дела с каждым годом стали обстоять всё хуже. Хлынувшие в Хармонт сразу после расширения рисковые парни хабар по краям Зоны довольно быстро выбрали. И сами во множестве остались там – кучками пёстрого тряпья на серой безжизненной земле. Вглубь, в ещё богатые хабаром места, соваться рисковали немногие. А те, что рисковали, возвращались нечасто.
Особо рисковые и особо везучие вскоре составили новую сталкерскую элиту. Их имена и поступки живо обросли легендами, которые прибывшие в «Сталкер хауз» менее удачливые «коллеги» с придыханиями излагали в тюремном дворе. Ливанец Махмуд, набредший на россыпь «синей панацеи». Лохматый Эдди, четверо суток пролежавший в разрытой могиле, скрываясь от патрулей, и выбравшийся всё-таки, когда его успели уже оплакать. Китаец Ю, Одноглазый Майлстоун, Косой Дрекслер, Голландец Ван Камп…
Последние годы дались Яну особенно тяжело. Тягомотное однообразие тюремных будней, скверная пища, особый, затхлый камерный смрад давили на него, выматывали, высасывали жизненные соки. Спасал лишь спортзал, где Ян каждодневно до изнеможения толкал штангу, терзал боксёрскую грушу и крутил педали тренажёра, на месте наматывая бесчисленные мили. Когда десять лет срока разломались, наконец, пополам и превратились в пять, Ян открыл для себя нового спасителя – библиотеку. Он внезапно пристрастился к чтению, глотая всё подряд – классику, беллетристику, детективы и научные труды в популярном изложении. Когда пять лет усохли до двух, в ход пошёл совет Мясника. Подшивки докладов Института внеземных культур занимали на библиотечных стеллажах шесть полок. Ян начал с самой верхней, где зарастали пылью отчёты тридцатилетней давности. Поначалу терминология, которой он не владел, и законы физики, которых не знал, издевались над Яном, бесили его и приводили в ярость. Потом, мало-помалу, с гидромагнитными ловушками, гравиконцентратами и временно-пространственными аномалиями он свыкся. Термины перестали казаться издевательски бессмысленными и срослись с привычными понятиями – «пустышками», «комариными плешами», «булавками», «чёрными брызгами»… Перпетуум-мобиле оказался попросту «белой вертячкой», вечный аккумулятор – «этаком», а «синяя панацея» – инопланетным мумиём.
Начальник тюрьмы застал Яна за штудированием статьи некоего Ежи Пильмана, посвящённой некоторым парадоксальным свойствам «объекта М-254», известного Яну под названием «сучья погремушка». Учёный, чьё имя царапнуло Яна по сердцу, высказывал предположение, что «объект М-254», испускающий электромагнитные волны в ультракоротком диапазоне спектра, возможно, является не чем иным, как неким передатчиком, эдакой аналогией мобильного телефона. Телефоны в Зоне не действовали, равно как не передавали передатчики и не принимали приёмники. В конце статьи учёный с польским именем и знаменитой фамилией первооткрывателя «радианта Пильмана» предлагал использовать «сучьи погремушки» для связи между находящимися в Зоне объектами.
– Заключённый Квятковски, – оторвал Яна от чтения голос начальника тюрьмы.
Ян отложил «доклады» в сторону, поднялся с тюремной койки.
– Пройдёмте со мной, Квятковски. Через два с половиной часа истекает ваш срок.

Карл Цмыг, 39 лет, финансист 
С удобством усевшись в кресле и скрестив на груди руки, Карл задумчиво разглядывал миниатюрную светловолосую и зеленоглазую журналистку с ямочкой на подбородке. Лет двадцать, определил Карл, плюс-минус один-два. Держится уверенно, явно знает себе цену, впрочем, с такой внешностью это неудивительно. Ну и рекомендации у неё подходящие, от Ричарда Г. Нунана, собственно, благодаря рекомендациям Карл и согласился журналистку принять.
– Мелисса Нунан, – вслух прочитал Карл имя на визитной карточке. – Родственница моего старого знакомого, надо понимать?
– Ричард Герберт Нунан мой отец, – простецки улыбнулась посетительница. – Именно он рекомендовал мне обратиться к вам.
– Что ж, рад, – в ответ улыбнулся Карл. – Последний раз я видел вашего папеньку лет эдак десять назад, если не двенадцать. Он тогда был заметной фигурой в городе, но покинул его однажды и почему-то забыл вернуться. С ним всё в порядке, надеюсь?
– Не имею ни малейшего понятия, – невозмутимо ответила журналистка. – Так получилось, что мы с ним виделись редко. А с некоторых пор и вовсе видеться перестали.
– Печально, печально, – пробормотал Карл. – Так какое же издание вы представляете, мисс Нунан?
– Можно просто Мелисса. Знаете, никакое. Я, с вашего позволения, стрингер, вольная журналистка, предлагающая собранный материал в любое издание, которое его купит. Послушайте, у вас выпить есть? Или вы так и будете держать тут меня в трезвости?
Карл хмыкнул и кликнул Сажу.
– Смешай ей что-нибудь позабористее, дочка, – попросил он.
Мелисса наморщила носик.
– Стопку водки, – небрежно бросила она. – И, если не затруднит, что-нибудь закинуть в рот. Скажите, господин Цмыг…
– Можно просто Карлик, – прервал Карл и подмигнул визитёрше. Девица ему понравилась.
– Спасибо. Это что же, ваша дочь? – Мелисса залпом опрокинула в себя содержимое стопки и в два приёма расправилась с принесённым Сажей сэндвичем с ветчиной.
– Приёмная. На самом деле она дочь моего покойного друга.
– Красивая девочка.
Карл хмыкнул. Назвать Сажу красивой надо было умудриться. Шесть с половиной футов роста в сочетании с двумястами фунтами мускулов эталонам женской красоты, мягко говоря, не соответствовали. Перед Сажей робели даже давние знакомцы Карла, люди, привыкшие играть со смертью и не раз с нею раскланивавшиеся. О молодёжи и говорить нечего. Карл вспомнил, как пару лет назад у Сажи завёлся ухажёр, здоровенный чёрный детина, дальний родственник Дядюшки Бена, бывшего полицейского, из которого как начал десять лет тому сыпаться песок, так до сих пор и сыпется, высыпаться никак не может.
Детина зачастил в гости к родственнику и принялся оказывать Саже недвусмысленные знаки внимания, заключавшиеся, в основном, в непристойных шуточках с намёками. Сажу эти ухаживания забавляли, но, когда детина, наконец, заявил, что пора бы уже от слов переходить к делу, та ответила, что согласна при одном условии. Детине предлагалось вытащить из Зоны десяток «пустышек» или два десятка «чёрных брызг», на выбор. В награду за такой подвиг Сажа соглашалась раздвинуть ноги, о чём напрямую детине и сказала, в присутствии Карла и дюжины его гостей. На следующий день родственник Дядюшки Бена покинул Хармонт, а сам Дядюшка ещё долго сетовал, что хотел как лучше, а получилось эвон как.
После этого случая ухаживать за Сажей пытались ещё четверо, включая отпрыска разорившегося британского аристократа, недомерка, в полтора раза ниже её ростом. Намерение породниться с Карлом и запустить лапу в его добро легко читалось на лицах всех четверых, а у аристократа в особенности. Карл не вмешивался. Он лишь смеялся вместе с Сажей всякий раз, когда очередной ухажёр получал от ворот поворот.
В последние годы, однако, такое положение вещей стало его беспокоить. Приёмную дочь Карл любил искренне, не делая различия между ней и рождённым от Дины сыном. Не вечно же ей пребывать на подхвате у отца, выполняя обязанности секретарши, личной телохранительницы и порученки одновременно. К тому же нанятый Карлом для Сажи преподаватель, бывший профессор Кембриджского университета, уверял, что у девочки немалые способности…
– Простите, Мелисса, отвлёкся, – повинился Карл, вернувшись из прошлого в настоящее. – Так что вы спросили?
– Не страшно. Я спрашивала, насколько достоверны слухи, что вы собираетесь на следующий год баллотироваться в мэры Хармонта.
– А что, ходят такие слухи? – слукавил Карл.
– Ну разумеется. Даже я наслушалась их вволю за четыре дня пребывания в городе.
– Что ж, не стану отрицать, я подумываю, не пора ли послужить обществу.
На сегодняшний день семейству Цмыг официально принадлежала половина хармонтской недвижимости, банк, дюжина строительных и транспортных компаний, десятки фабрик и мастерских, сотни отелей, ресторанов, кинотеатров, баров и увеселительных заведений, ежедневная газета, два телевизионных канала и радиостанция. Неофициально деньги Карла были вложены и в более доходные предприятия. Добытым в Зоне хабаром работающие на империю Цмыга скупщики делились с Институтом и с организацией, представляемой в Хармонте господином Лемхеном. Растущими с каждым годом доходами от контрабанды наркотиков Карлу приходилось делиться со многими. Капитан полиции Ленни Уильямс, не последнее лицо в организации, на долю от этих доходов отстроил в Хармонте трехэтажный каменный особняк и владел приличным пакетом акций в принадлежащем семье Цмыг банке. Полковник Харрингтон, командующий дислоцированным в округе воинским гарнизоном, жил поскромнее, а деньги предпочитал хранить в Европе, но доля его в доходах семейства не уступала капитанской.
Основной проблемой Карла на сегодня стала Дина. Согласно брачному контракту, ей принадлежало семьдесят пять процентов семейного имущества. В дела Дина не вмешивалась, она вообще ни во что не вмешивалась, предоставив мужу полную свободу во всех сферах его деятельности, включая интимную. До поры Карла это устраивало, но сейчас положение вещей изменилось. Баллотироваться в мэры с такой женой бессмысленно, он попросту не наберёт нужного количества голосов. Репутация Дины, усердно обсуждаемая независимыми газетчиками и телевизионщиками, издавна была в Хармонте притчей во языцех. Её бесстыдные фотографии красовались на обложках фривольных журналов, а нескольким удачливым папарацци удалось заснять Дину не просто обнажённой, но и во время занятий любовью с юнцами, которых, как Карл подозревал, на роль жиголо наняли.
С другой стороны, развод означал потерю большей части официальных доходов и необходимость жениться вновь – кандидатуру мэра-холостяка не одобрит хармонтская баптистская церковь, а значит, забаллотируют и прихожане, которых в городе не меньше сорока процентов от общего количества населения. Оставался ещё один выход, тот, который десять лет назад предлагала Сажа. Проблему новой женитьбы он не решал, но на старой ставил крест раз и навсегда. Пойти на убийство матери собственного сына Карл, однако, не мог. А скорее, не отваживался, в чём нередко признавался самому себе.
– Напоследок традиционный вопрос, – вывела Карла из состояния задумчивости журналистка. – Видимо, его задают любому жителю Хармонта. Итак, что вы думаете о посещении?
О посещении Карл не думал ничего. Его оно безоговорочно устраивало, независимо от причин и возможных последствий для человечества. Неведомым пришельцам Карл Цмыг был благодарен: кто бы они ни были, именно они сделали из него, нищего бродяги без особых талантов и достоинств, известного и состоятельного человека. Признаваться в отсутствии гражданской позиции по вопросу посещения кандидат в мэры, однако, позволить себе не мог. Поэтому Карл отбарабанил ряд заученных фраз, почерпнутых из телевизионных передач и рекламных статей, остался собой доволен и приготовился распрощаться с посетительницей.
– Было неимоверно приятно познакомиться, – сказала та. – Знаете, я пока что живу в «Метрополе», но подумываю переехать в более тихое и скромное место. Не порекомендуете ли какое-нибудь? По возможности такое, где, если кому-нибудь придёт в голову приватно меня навестить, об этом не стало бы назавтра известно всему городу.
Карл откинулся в кресле. Предлагает она себя, что ли, подумал он. Не похоже, впечатления доступной девицы дочь Дика Нунана не производила. Охотницы за щедрым спонсором тоже. К чему же тогда это заявление о приватном визите…
– Я подумаю, Мелисса, – осторожно сказал он. – Я владею парой отелей, возможно, в одном из них вам бы понравилось. Могу попросить кого-нибудь подыскать вам приличный и не очень дорогой номер.
Мелисса вздохнула, закинула ногу на ногу и подалась вперёд.
– Карлик, – сказала она негромко. – Я не нимфоманка, поверьте. Не продажная девка и не любительница чужого добра. Но мне нужна протекция, Карлик. Например, взять интервью у действующего сталкера или героинщика мне без помощи влиятельного человека наверняка не удастся. Больше, Карлик, мне от вас ничего не нужно, но воспитана я так, что за услуги привыкла платить. Вы понимаете? Со мной легко, любопытно и нескучно. Я достаточно откровенна или хотите в подробностях?
Карл задумчиво потёр подбородок.
– Я вышел из того возраста, когда интересуются устными подробностями подобного рода, – сказал он. – Я подумаю и свяжусь с вами.
Попрощавшись с Мелиссой, Карл спустился в сад. Надо сменить дом, в который раз подумал он, рассеянно наблюдая за хлопочущим вокруг розового куста садовником и вышагивающими по подъездной аллее охранниками. Когда-то, ещё при покойном Стервятнике, особняк был лучшим в городе: безногий старик роскошь любил и толк в ней знал. Теперь, в лучшем случае, дом заслуживал эпитета «неплохой». У Носатого Бен-Галлеви и то престижнее, да и построен по новомодному проекту, архитектора Носатый выписывал из Европы. К тому же многие уверяют, что Хармонт доживает свой век, а деловая и культурная жизнь смещаются из него в Рексополис. Возможно, имеет смысл перенести резиденцию туда, а особняк оставить в качестве загородного дома.
А лучше подарить его Саже, подумал Карл секундой позже. Не годится, что девочка живёт с отцом, и собственного дома у неё нет.
– Сажа, – позвал Карл.
Та, как бывало всегда, не прошло и пяти секунд, выросла перед ним, будто материализовалась из воздуха.
– Как ты смотришь на то, если я отсюда съеду?
– Что значит «съеду», Карлик? – удивилась Сажа. – Ты хотел сказать «мы съедем»?
– Разумеется. Я вот что имел в виду: тебе нравится это место?
– Конечно, – заулыбалась Сажа. – Я ведь здесь выросла. Хотя ко мне слово «выросла» не очень-то применимо. Но если ты хочешь переехать, я не против. И вообще, как скажешь, Карлик, слушаюсь, Карлик, ты, Карлик, можешь идти.
– Тогда решено, – потрепал приёмную дочь по плечу Карл. – Давай вы вместе с Носатым этим займётесь. Он подберёт в Рексополисе место, найдёт толкового архитектора, а ты у нас будешь ответственная за интерьер. Картин Сезанна, Ван Гога и остальных, как там их, нам не надо, а так в деньгах я тебя не ограничиваю.
– Конечно, Карлик. Спасибо, мне уже не терпится этим заняться.
– Ну и славно. А этот дом я оставлю тебе. В полное и единоличное владение. И никаких возражений! – погрозил Карл пальцем. – В конце концов, может отец сделать подарок собственной дочери? Ладно, иди, иди, нечего тут, – проворчал он, глядя на потёкшие у Сажи по щекам слёзы.
Осталось решить, как быть с Диной, думал Карл, с неприязнью глядя на неё, разлёгшуюся на обычном месте у бассейна. Годы не тронули точёной фигурки с плоским животом и высокой грудью, но у Карла внешность жены давно не вызывала ничего, кроме брезгливости. Ей придётся переехать с ним в Рексополис, чтобы в угоду общественной нравственности и дальше изображать семейную пару. С минуту Карл стоял недвижно, рассеянно теребя пальцами бархатный белый цветок на розовом кусте. Затем решительно направился к бассейну.
– Давай поговорим, – предложил он, присев рядом с женой на корточки. – Я хочу получить развод.
Дина лениво потянулась к ведёрку со льдом. Извлекла бутылку с шампанским, плеснула в бокал. Щурясь от удовольствия, пригубила.
– Зачем? – спросила она.
– Ты сама прекрасно понимаешь зачем.
– Допустим, – Дина разжала пальцы, бокал упал в траву. – Это не в твоих интересах, Карлик. Развод со мной обойдётся тебе по полной.
– Финансовые вопросы обсудят между собой адвокаты, – сказал Карл спокойно. – В принципе ты согласна?
– Конечно, нет, – фыркнула Дина. – Я вовсе не для того выходила замуж за энергичного и перспективного человека, чтобы он мог, когда ему заблагорассудится, выбросить меня на манер использованной салфетки. И знаешь что, давай обойдёмся без семейных скандалов, жили же мы как-то без них всё это время. Развод будет стоить тебе положения, Карлик. И мне тоже. Я готова пойти тебе навстречу и несколько умерить… ну ты понимаешь что. Даже на какое-то время отказаться от встреч на стороне, чтобы не препятствовать твоим планам. Разумеется, не навечно.
– А о детях ты не думаешь?
Дина фыркнула.
– У меня есть сын, – сказала она. – О нём я в любом случае позабочусь. Что касается чёрной сучки, будь любезен, избавь меня от разговоров о ней, к чему бы мы ни пришли. Называть это отродье дочерью у меня не поворачивается язык.
Карл поднялся.
– Достаточно того, что она моя дочь, – сказал он. – Я подумаю над твоим предложением.

За последние годы Носатый Бен-Галлеви заплыл жирком, отрастил двойной подбородок и передвигался теперь медленно, солидно, опираясь на трость. Мозги и деловая хватка, однако, у него остались прежними – дела Носатый помнил в деталях. Большинство мелких проблем он до сих пор решал сам, не доверяя заместителям. Карлу же Носатый теперь докладывал исключительно о том, что считал важным.
– Есть одна проблема, Карлик, – мясистая продувная рожа Бен-Галлеви приняла озабоченное выражение. – У Джекпота истёк срок. Десять лет прошло, но всё же…
Карл задумался. Пачкать руки кровью без нужды не хотелось, но рисковать хотелось ещё меньше. С одной стороны, самое лучшее решение любой проблемы – решение кардинальное. С другой…
– Сам что думаешь? – поднял Карл глаза на управляющего.
Бен-Галлеви почесал переносицу.
– Приручить парня вряд ли удастся, – сказал он. – Знаю я эту породу. Я бы с ним решил, Карлик. По-тихому, без пальбы.
Карл закурил.
– Кому думаешь поручить? – спросил он. – Повторения давнишней истории я не хочу. Хватит с нас Киприота с Прощелыгой и Картавым.
Носатый согласно кивнул.
– Китайцу поручу, – ответил он. – Человек надёжный, проверенный, да и подозрений не вызовет. Пошёл сталкер в Зону и не вернулся, дело обычное.

Ежи Пильман, 25 лет, аналитик хармонтского филиала Международного Института Внеземных Культур 
Ежи в последний раз вгляделся в распечатанную на принтере карту в красную пунктирную линию, которую они с Антоном на неё нанесли, и резко выпрямился.
– Ну что, сталкер, – сказал он. – Готов?
Антон привычно гонял во рту незажжённую сигарету.
– Страшно, – невпопад ответил он. – Тебе не страшно?
– Да как сказать…
Спал ночью Ежи спокойно. А вот с утра, когда рулил по городу к институтским корпусам, нервы расшалились: дважды едва не угодил в аварию на перекрёстках. Томила и донимала неизвестность: он не знал, как будет там, в Зоне. Антон уже ходил однажды, когда вытаскивал Кена, сам ходил, без подготовки. Из принципа, как потом сказал.
Антон выплюнул сигарету в ладонь, смял и запустил в пластиковое ведро.
– Переодеваемся, – сказал он. – Нечего тянуть.
Они сменили одежду на спецкостюмы, спустились по лестнице на первый этаж, махнули корочками перед лицом вытянувшегося в струнку сержанта и выбрались наружу. Начальник охраны, прибывший по такому поводу из Рексополиса, грузный красномордый усач с характерным прозвищем Боров, махнул рукой. Трое служивых, рослых, кровь с молоком, погнали на рысях к вертолёту, ещё шестеро расселись по машинам неотложной помощи, остальные застыли за спиной начальства, руки по швам.
Ежи оглянулся. «Галоша» медленно плыла к ним от гаража, пять «мальчиков» вышагивали за ней, подгоняемые лаборантом. Выглядела процессия уморительно, если бы не обстоятельства, Ежи бы, наверное, посмеялся.
Начальник охраны вразвалку приблизился, молча протянул толстый, словно амбарная книга, журнал с эмблемой Института на обложке, потёртым матерчатым корешком и страницами в линейку.
Десяток листов в журнале были заполнены фамилиями и стоящими напротив них подписями. Ежи задержал взгляд на странице под номером один. Кирилл Панов, Рэдрик Шухарт, что ж, в такой компании оказаться не стыдно. Он перелистал журнал. Последней стояла подпись Антона, прямо над ней – Кеннета Лабрада, обе месячной давности. Надо как-нибудь посмотреть, в чём именно мы расписываемся, подумал Ежи, бюрократические занудные инструктажи по технике безопасности он, как и все остальные, пропускал мимо ушей. Какая там, к чертям, техника безопасности в Зоне. Ежи проставил напротив своей фамилии закорючку и не глядя сунул журнал за спину Антону.
«Галоша» неспешно подплыла, замерла в пяти шагах. Из неё выскочил очкастый лаборант, суетливо обежал вокруг, застыл у входа.
– Вольно, – сказал очкастому Антон. – Спиннинг не забыл?
Очкастый отчаянно замотал головой, словно его только что заподозрили во всех семи смертных грехах.
– Ну тогда грузи, что ли, «мальчиков».
Лаборант с энтузиазмом принялся орать на киберов. Один за другим те скрылись в «галоше».
– Всё, что ли? – полуутвердительно спросил Ежи. – Он оглянулся и неожиданно увидел спешащую через институтский двор девушку, в которой с удивлением узнал Мелиссу Нунан.
– А она тут зачем? – озадаченно повернулся Ежи к Антону.
– Надо, – важно ответил тот. – Синдром Голикова – Пильмана будет освещаться независимой прессой.
Ежи хмыкнул и полез в «галошу». Снаружи Антон, встав в позу древнегреческого героя, принялся любезничать с независимой прессой.
– Антон! – прикрикнул Ежи строго. – Давай залезай, интервью откладывается.
– Слово напарника закон, – шутливо отрапортовал прессе Антон.
Он запрыгнул в «галошу» и, перегнувшись через борт, замахал рукой. Грузный краснорожий начальник охраны аж подскочил на месте и, переваливаясь, припустил к «галоше».
– Руки прими! – сипел он на ходу. – Руки прими, говорю, сучий сын!
Антон удивлённо захлопал глазами.
– В чём дело? – спросил он.
– А ты не знаешь, в чём? – Красная рожа начальника охраны стала багровой. – Кто идёт в Зону, не прощается, дурак ты дурацкий. Герой, тоже мне, так тебя и растак! Напарника хотя бы пожалел, если самому невтерпёж на тот свет.
Антон покрутил пальцем у виска и уселся рядом с Ежи.
– Болван какой-то суеверный, – сказал он. – Одно слово – Боров. Тоже мне, охрана. Попрощаться с девушкой, видите ли, нельзя – тебя, видите ли, от неё охраняют. Давай поехали.
– Как у тебя с ней? – спросил Ежи, тронув «галошу» с места.
– Да так. Никак. Давай уже жми быстрее, раньше начнём, раньше гробанёмся.
Ежи рванул ручной тормоз, «галоша» дёрнулась и встала.
– Придержи язык, – сказал Ежи жёстко.
– Ладно, извини, – Антон насупился. – Не думал, что ты суеверный.
«Галоша» тронулась. Миновала институтские корпуса, вдоль парковой решётки добралась до поворота и, качнувшись, поплыла к Зоне. В трёх шагах от границы кольца Ежи притормозил. Отсюда в глубь Зоны разбегались вешки четырёх провешенных трасс. К гаражам вела самая старая, по которой ходили ещё первые институтские смельчаки.
У Ежи внезапно затряслись руки, лоб пробило испариной. Он утёр его рукавом спецкостюма и вопросительно посмотрел на Антона.
– Угу, – кивнул Антон в ответ на не заданный вслух вопрос. – Мне тоже страшно. Поехали.
Первые десять минут молчали. «Галоша» неторопливо перебиралась от вешки к вешке, по левую руку медленно проплывали мрачные дома Чумного квартала с обшарпанными фасадами, чёрными провалами выбитых окон и грязно-серыми глазницами уцелевших. Ежи оглянулся. Сзади уныло съежились покорёженные первый и второй корпуса Института. Выцветший плакат с надписью «Добро пожаловать, господа пришельцы!» левым краем ещё держался на фасаде первого корпуса, правым, рухнувшим, утыкался в землю. Был плакат по периметру обнесён «мочалом», словно траурная лента увядшим лавровым венком.
– Напьюсь вечером, – сказал Антон. – Ох и напьюсь. Договорились уже.
– С этой? – без особого интереса спросил Ежи. – С Мелиссой?
– С ней.
– Так что у тебя с ней всё же?
– Поначалу думал – влюбился, – Антон насупился, – а потом пригляделся – та ещё штучка. Понимаешь, вроде бы и своя девка. В доску своя, у нас так говорят. За словом в карман не лезет, не жеманится, не выделывается, пьёт как мужик. Но знаешь, что-то в ней не то, а что именно, пока не пойму.
– Что ж ты тогда с ней встречаешься?
Антон махнул рукой.
– Потом расскажу, – буркнул он. – Когда вернёмся. Сколько там вешек осталось?
Ежи вгляделся. В двадцати шагах прямо по ходу в землю был врыт железный крест с красным кругом на нём.
– Двадцать третья, – ответил он, разглядев номер на круге. – Наша двадцать шестая, готовься.
У двадцать шестой Ежи остановил «галошу». Грузовики перед гаражом отсюда видны были прекрасно. Выглядели грузовики словно новенькие, только что с конвейера, а от бензовоза в сорока футах от них осталась лишь вычурной формы горка ржавого, искорёженного металла.
– Пошли, – выдохнул Ежи.
Он ухватил за удилище спиннинг и спрыгнул из «галоши» на землю. Посторонился, давая дорогу «мальчикам». Пять киберов послушно выстроились в ряд. Маршрут был загодя задан каждому из пятерых и проложен в обе стороны. До точки назначения киберы добирались частенько. В исходную возвращались редко и не все, будто Зона присматривалась к ним, решая, кого угробить, а кого оставить про запас.
– Вперёд, – приказал Антон.
Киберы, рассыпавшись цепью, тронулись. Второй справа, преодолев полтора десятка шагов, нагнулся, порылся в земле, выкопал из неё «булавку», опустил в нагрудную сумку и побрёл дальше.
– Теперь мы, – бросил Ежи. – Давай я пойду первым.
Не дождавшись ответа, он двинулся вслед за крайним слева «мальчиком», держась в полусотне шагов. Шёл, медленно переставляя ноги, не отрывая взгляда от яично-жёлтого заднего фасада кибера и слушая мерное дыхание Антона за спиной. Через четверть часа добрались до точки, в которой «мальчики» сворачивали вправо, к гаражам. Здесь пути расходились, куча строительного мусора лежала слева по ходу.
Ежи вытянул из кармана спецкостюма гайку, запустил её перед собой и, удерживая взглядом место падения, двинулся к нему. Он успел бросить ещё две гайки, прежде чем за спиной в первый раз громыхнуло.
– Не оборачивайся, – сказал сзади Антон. – Номер четвёртый спёкся, остальные пока в строю.
Они добрались до мусорной кучи, когда вдобавок к четвёртому номеру «спеклись» второй и пятый. Антон обогнул Ежи и, цепляясь за обломки бетона и арматуры, начал взбираться.
– Стой! – заорал Ежи, когда Антон был уже на полпути.
Антон замер. Ежи, шатнувшись в сторону, напряжённо смотрел на самый верх кучи. Там, едва различимая снизу, трепетала эфемерная серебристая паутина. Ежи переместился на два шага влево, паутина исчезла из виду. Шагнул на прежнее место – появилась вновь.
– Спускайся, – звенящим от напряжения голосом велел Ежи. – Только медленно.
– Да что там такое? – сердито отозвался Антон. – Я ничего не вижу.
– Сказал же, спускайся!
Антон, споро перебирая конечностями, слез с кучи вниз и встал, задрав голову, рядом.
– Теперь видишь?
Антон прищурился.
– Ну вижу, – сказал он угрюмо. – Ерунда какая-то.
Он выудил из кармана гайку и, примерившись, запустил вверх. Гайка прошла через серебристую паутину, не причинив ей вреда.
– Постой, – пробормотал Ежи. – Это не ерунда.
Он стал вспоминать, где и когда слышал про неподвижные серебристые нити. Что-то было о них в «докладах», что-то странное и совсем недавно. Впрочем, давно тоже было, и тоже странное, но, кажется, безопасное. Или, наоборот, опасное. Редкое явление, встречающееся… Где и почему встречающееся, Ежи вспомнить не мог.
– Ладно, – буркнул Антон. – Ты, если хочешь, тут прохлаждайся, а я пошёл.
– Стой! Никуда ты не пойдёшь! Мы возвращаемся.
Антон изумлённо посмотрел напарнику в глаза.
– Вы все, видно, спятили, – сказал он, – из-за своих суеверий. То прощаться нельзя, то сделать за чем пришли нельзя. Совсем обезумели.
Антон отобрал спиннинг и ловко полез наверх. Запрокинув лицо, Ежи обречённо следил, как тот карабкается по пересыпанным землёй выступам застарелых, слежавшихся, спёкшихся железобетонных плит. И, добравшись доверху, как ни в чём не бывало ступает прямо в эфемерно трепещущие нити.
Ничего не произошло. Антон высвободил спиннинг из чехла и принялся возиться с катушкой. Тогда Ежи облегчённо вздохнул и полез наверх вслед за ним.
– Вон он, твой кругляк, – Антон удилищем показал туда, где две полуразрушенные, в дырах, бетонные стенки сходились вместе, образуя тупик. – Видишь?
Зацепить кругляк удалось с шестой попытки, и Антон, осторожно выбирая лесу, потащил его к себе. Дотянул улов до подножия кучи, ловко поводя удилищем, обвёл сбоку и стал, пятясь, спускаться. Ежи с трудом за ним поспевал, и когда очутился внизу, Антон уже внимательно разглядывал умостившийся на ладони предмет, формой и размерами похожий на расколотую пополам скорлупу от зрелого грецкого ореха.
– Ну что? – спросил Антон. – «Глаз» это или не «глаз»?
Ежи протянул руку, и в этот момент красно-лиловый с прожилками предмет в ладони у Антона запульсировал, заполыхал, словно включившийся аварийный сигнал. От неожиданности Антон разжал пальцы, предмет выпал, и пульсация стала затухать.
– «Рачий глаз», – с уверенностью сказал Ежи. – Это точно он.
– Ну и славно, – Антон нагнулся, упрятал «глаз» в нагрудный карман спецкостюма. – Пошли отсюда. Нам ещё вернуться надо. По возможности живыми.
До «галоши» добрались прежним путём. Два уцелевших кибера маялись, переминаясь с ноги на ногу, у входа.
– Рады небось, что уцелели? – язвительно спросил Ежи.
Киберы ожидаемо не ответили.
– Лезьте внутрь, – велел Ежи. – Ты как? – обернулся он к напарнику.
Антон оттопырил большой палец и улыбнулся. Минуту спустя «галоша» двинулась в обратный путь.
На этот раз глушить из горла водку по возвращении Антон не стал.
– Успею ещё, – подмигнул он Ежи, обнимая Мелиссу Нунан за плечи. – Слушай, а может, пойдёшь с нами? Девушку свою возьмёшь, эту, как её, Лауру.
Ежи укоризненно покачал головой.
– Лаура моя приятельница, – сказал он. – Именно в смысле приязни и ни в каком другом, я тебе не раз говорил. Неважно, давай «глаз» сюда, стандартные измерения я проведу сам, а завтра займёмся им вдвоём. Ну а пока ступайте, повеселитесь как следует.
Ежи поднялся в кабинет, готовясь к рутине, которой сопровождалось оприходование каждого впервые поступающего в лабораторию предмета внеземной культуры. Уселся за стол, по громкой связи вызвал дежурного лаборанта и лишь тогда осознал, что сил у него не осталось, что два с половиной часа он играл в кошки-мышки со смертью, и что та решила его пощадить.
Ежи отменил вызов и отпустил сунувшегося было в дверь лаборанта. Затем с облегчением уселся, достал «рачий глаз» и взвесил его на ладони. Секунд десять спустя тот запульсировал, замигал красным, словно аварийный сигнал. Ежи удовлетворённо кивнул: «глаз» явно реагировал на контакт с человеческой кожей. С минуту он любовался расходящимися от ладони концентрическими кругами, затем повернул её тыльной стороной вверх. «Рачий глаз» не упал, он держался, будто прилип, прикипел к руке. Ежи поднялся, собираясь упрятать «глаз» в сейф, чтобы заняться им назавтра, но внезапно заметил, что цвет концентрических кругов изменился. Он не был больше красным, он тускнел и светлел, стал розовым, затем кремовым и, наконец, переродился в матово-белый. Минутой позже пульсация стала стихать и ещё через минуту сошла на нет.
Пожав плечами, Ежи убрал «рачий глаз» в сейф, наложил печать и захлопнул за собой лабораторную дверь. На лифте спустился на первый этаж и, едва створки кабины раскрылись, угодил во взбудораженную толпу репортёров. Из кабины Ежи мигом выдрали, сдавили, сунули под нос полдюжины микрофонов и ослепили вспышками.
– Без комментариев! – выкрикивал Ежи, прорываясь через толпу. – Сказал же, без комментариев!
Он плохо понимал, как удалось добраться до машины, при этом уцелев и не превратившись в отбивную. Репортёры не отставали, дородная тётка, распластавшись на капоте, кричала что-то, прижав толстые губы к лобовому стеклу. Тощий и сутулый, похожий на вопросительный взгляд, мозгляк упорно пытался просунуть микрофон в форточку водительского окна. Двое здоровяков пробовали на прочность ручки задних дверей.
Ежи завёл двигатель. Раздавлю к чертям, думал он, с ненавистью глядя на дородную тётку на капоте. Внезапно он осознал, что к поднятому журналистской братией шуму и гвалту примешался ещё один звук, назойливый и вздорный. Несколько секунд понять, что это за звук, не удавалось, а когда, наконец, удалось, Ежи нашарил в кармане мобильный телефон и поднёс к уху.
– Антон! – услышал он женский заполошный крик в трубке. – Антон…
– Что?! – закричал Ежи в ответ. – Что Антон?!
Он плечом выставил дверцу, выскочил, схватил за ворот и отпихнул прочь похожего на вопросительный знак мозгляка.
– Заткнитесь все! – взревел Ежи. – Кому сказал, ну!
В наступившей тишине из трубки доносились лишь короткие всхлипы.
– Говорите! – взмолился Ежи. – Не молчите, прошу вас. Что Антон?
Секунду трубка молчала, потом голосом Мелиссы Нунан ответила:
– Полчаса назад Антон умер.
Телефон выпал из руки. Закружилась голова, Ежи шатнуло, скрюченными пальцами он вцепился в распахнутую автомобильную дверцу, чтобы не упасть.
– Скажите, это звонил ваш напарник? – подскочил к Ежи румяный атлет. – Ваш напарник Антон Голиков? Он струсил, да? Всего пару слов для «Хармонтского вестника», ваш напарник струсил?
– Что вы сказали? – растерянно переспросил Ежи.
– Голиков струсил?
Ежи отпустил дверцу, его шатнуло, и секунду спустя, собрав воедино всё, что в нём оставалось, он без размаха всадил правой румяному атлету в лицо.

Ян Квятковски, 32 года, без определённых занятий 
– Вон они, – вытянув руку, сказал Чероки. – Видишь? Между светофором и ларьком.
Ян навёл на треснувший, расколотый надвое ларёк окуляры армейского бинокля. Сместил ближе и вправо к завалившемуся набок светофорному столбу. «Гремучие салфетки» лежали на равном расстоянии от обоих. Ян насчитал шесть штук. Бурые, зазубренные, похожие на диски от электропилы, только не круглые, как эти диски, а, скорее, каплевидные.
– Это точно они? – спросил Ян.
– Они, – истово закивал Китаец Ю. – «Салфетки». Это моя их нашла.
Ян сунул бинокль в футляр. С плоской вершины невысокого пригорка, на котором они лежали втроём, Второй Слепой квартал просматривался вглубь футов на двести пятьдесят. Ларёк стоял сразу за перекрёстком мрачного, со времён посещения не хоженного переулка с кривой, огибающей квартал улицей. Светофор завалился на мостовую и перечёркивал перекрёсток по диагонали.
– Хорошая «салфетки», – стал уговаривать Китаец Ю. – Очень хорошая. Большая деньги.
– Вот сам бы и шёл за ними, раз «большая деньги», – в сердцах бросил Ян. – И делиться бы не пришлось.
Китаец повернул к нему круглое и плоское, как тарелка, лицо.
– Моя не мочь сама, – с сожалением сказал он. – Моя мало-мало подыхать.
– Джекпот, – тронул Яна за плечо Чероки. – Я так думаю, вдоль трубы идти надо. Огородами мы не пройдём, гробанёмся. А если вдоль трубы, есть шанс.
Ян с сомнением осмотрел прохудившуюся, сшибленную с крепежа газопроводную трубу, ряд конических неглубоких воронок вдоль неё, словно обстреливали трубу из миномётов, но уничтожить не стремились и бросили, едва сбили с опор. Воздух над воронками был особо прозрачный и будто стеклянный, верный признак того, что на дне у каждой клубится, поджидая своего часа, «ведьмин студень».
– Если с умом идти, проскочим, – сказал Чероки. – Если осторожно, должны проскочить.
Ян махнул на него рукой, чтоб замолчал, и, прищурившись, принялся мысленно прокладывать маршрут. Протянул воображаемую линию до разорванного на стыке, ржавого и дырявого звена, сместил к ближайшей воронке, от неё к следующей. Дальше линия идти не хотела, под каким бы углом Ян ни старался её повернуть.
– Нет, – сказал он. – Вдоль трубы мы не пойдём. Хоронить нечего будет.
– Тебе, Джекпот, виднее.
Ян оторвал взгляд от трубы и прикинул, что будет, если пойдут напрямую. Ничего хорошего из прикидки не вышло: в огородах их ждала явная и верная смерть. Ян поглядел налево, туда, где сгнившими грибами осели на землю остовы легковух на бывшей муниципальной автостоянке. Смотрел долго, пока не начали слезиться глаза. Протёр их рукавом, вновь извлёк из футляра бинокль и стал разглядывать стоянку в деталях.
– Вот как мы пойдём, – сказал он, повернувшись к Чероки. – Сначала к охранной будке, оттуда по краю до столба, а от него уже напрямки.
Вдвоём они спустились с пригорка, постояли с минуту у подножия и медленно, выверяя каждый шаг, двинулись к стоянке, Ян впереди, Чероки в пяти шагах за ним, след в след.
Солнце яростно пекло, зной безжалостно проникал под одежду, нательное бельё липло к спинам. Мёртвая чёрная колючка жалась к земле и с хрустом рассыпалась, когда на неё ступала нога в тяжёлом ботинке. На юго-востоке, далеко и потому еле слышно изредка всхрапывал «Бродяга Дик». «Весёлый призрак» возник в трехстах футах по правую руку, покачался, словно раздумывая, и, распустив перламутровое кружево, сгинул.
На полпути Ян резко остановился.
– Стой, – тихо сказал он.
Чероки послушно замер за спиной. Ян пристально вгляделся в потрескавшуюся, иссушенную солнцем землю перед собой.
– «Плешь», – сказал он. – Здоровая, сволочь, и хвостатая. Давай вправо.
– Как ты их видишь, Джекпот? – спросил Чероки, когда «комариная плешь» осталась позади.
– Не знаю. Не глазами. Чувствую.
Ян вспомнил посвящённые гравиконцентратам статьи в институтских «докладах», которые читал, сидя в тюрьме. В некоторых статьях выдвигалась гипотеза, что в непосредственной близости от «плеши» не только возрастает плотность гравитационного поля, но и постоянная Ньютона становится переменной. Приборами этот эффект подтвердить не удалось, но авторы статей утверждали, что некоторые живые организмы способны гравитационные флуктуации чувствовать наподобие змей, тонко реагирующих на изменения электромагнитного поля. Ян усмехнулся, подумав, что он и есть такая змея, ядовитая, только в человеческом облике.
– Джекпот!
Ян непроизвольно дёрнулся и застыл на месте. Ужаса в голосе Чероки ему ещё слышать не доводилось. Ян обернулся: индеец, неотрывно глядя куда-то вправо, пятился в направлении притаившейся за спиной «комариной плеши».
– Стоять! – гаркнул Ян.
Чероки охнул и остановился. Тогда Ян медленно повернул голову вправо и обмер. Через огороды, едва касаясь ступнями земли, на них надвигалось покрытое лоснящейся бурой шерстью человекоподобное существо. Перемещалось оно плавно и в то же время стремительно, мёртвая трава разлеталась в пыль у него под ногами.
– Великий дух! – ахнул Чероки.
Он упал на колени, склонил голову и молитвенно сложил руки.
Ян, не в силах сдвинуться с места, обречённо смотрел, как существо приближается. Страшно было отчаянно, жутко: чёрные, без зрачков глаза человекообразной твари гипнотизировали, приковывали к месту, не позволяли даже пошевелиться.
В двадцати шагах существо остановилось, вытянуло тонкую, сплошь заросшую бурой шерстью конечность и направило её на Чероки. Человек, понял внезапно Ян, глядя на раскрывшуюся пятипалую ладонь. Только страшный, уродливый. Он перевёл взгляд на субтильную, с широкими бёдрами и узкой талией фигуру. Женщина, понял Ян. Человеческая женщина, вернее, была ею.
Из ладони существа полыхнуло вдруг красным, а потом и пошло пульсировать расходящимися кругами. Затем конечность развернулась к Яну. Страх внезапно ушёл, сменившись любопытством.
– Ты кто? – спросил Ян.
Существо не ответило. Красные всполохи в его ладони начали тускнеть, стали розовыми, затем кремовыми, матово-белыми, а потом и вовсе прекратились, потухли.
– Как? Тебя? Зовут? – медленно, перемежая паузами, вытолкнул из себя слова Ян.
Существо вновь не ответило. Их взгляды встретились. Чёрные, без зрачков глаза смотрели на Яна в упор, не мигая, и ему вдруг показалось, что смотрели дружелюбно, с приязнью. Секунду спустя существо развернулось косматой спиной и легко, чуть ли не грациозно, едва касаясь ступнями земли, помчалось прочь.
– Что это было, Джекпот?
Ян задумчиво глядел вслед исчезнувшей в переулке Второго Слепого квартала фигуре.
– Пошли, – сказал он. – По-моему, она нам показала дорогу.

Октябрьский дождь без устали лил всю ночь, а с восходом и вовсе превратился в ливень. Злые косые струи хлестали по улицам Рексополиса, по крышам домов, по сиротливо жмущимся к тротуарам автомобилям и по лицам смельчаков, отважившихся на пешую вылазку.
Чероки подогнал «додж» к крыльцу длинного двухэтажного строения в Чайна-тауне, Китаец Ю выскочил и, волоча на плече мешок с хабаром, припустил к дверям.
– Я в «Полную Пустышку», – сказал Чероки. – Ты как?
Ян отрицательно помотал головой. «Полная Пустышка» принадлежала Карлику Цмыгу, как и большинство других питейных заведений в стремительно растущем Рексополисе. Мстить Цмыгу Ян больше не собирался, но посещать его владение не хотел, из какого-то неосознанного до конца принципа.
– Подбрось меня в гостиницу, – попросил Ян.
В гостинице на окраине он жил неполных полтора месяца. Была та довольно убогой, страдала от сквозняков и радовала постояльцев невыветривающимся мышиным запахом. Цмыгу, однако, она не принадлежала, номер вместе со скудным пансионом стоил дёшево, поэтому привередничать Ян не стал. В конце концов, большой разницы, где ночевать, нет, в особенности тому, кому приходилось коротать ночи в Зоне.
Перебраться из Хармонта в Рексополис Яна уговорил Чероки. В тот же день, как встретил его, отсидевшего срок, у тюремных ворот.
– Любопытных меньше, – загибая пальцы, перечислял преимущества Чероки. – Копов тоже меньше, патрулей, гнид всяких. А нашего брата, наоборот, больше. Да и Чёрное озеро, считай, под боком. Я прикупил небольшую лодку. Мотор навесил, можно, если что, уйти по воде.
В гостинице Ян улёгся на спину на узкую неудобную кровать, просунул руки под голову и задумался. Ему уже за тридцать, половина сознательной жизни прошла за решёткой, родных нет, перспектив тоже нет за исключением одной – рано или поздно свернуть себе шею.
– Сволочи, – вслух сказал Ян. – Вы сделали-таки из меня убийцу, уголовника, выгнали, выставили меня из мира, в котором живут порядочные люди. Я ни на что не способен, и у меня ничего нет, кроме умения ненавидеть и выживать.
К чёрту, решил Ян. Надо убираться отсюда. Скопить денег, купить подложные документы и удрать. Пускай ищут потом со своим поганым законом об эмиграции, пускай попробуют. Осесть где-нибудь в глуши, найти работу, неважно какую, да хотя бы снова на разгрузке вагонов, и не думать больше о том, что «жить» и «вцепиться в глотку» – понятия одного свойства.
Две тысячи зелёных у него есть, зарыты на прежнем месте. Ещё тысячу принесёт, когда сдаст хабар, Китаец. Ну и по мелочам. Был ещё «Золотой шар», закопанный на западном склоне пика Боулдер, за «шар» можно, по всей видимости, выручить немало.
Ян стиснул зубы. «Шар» он не отдаст. Пускай его считают суеверным идиотом, пускай он сам себя считает суеверным идиотом, но кто его хранил, кто сберегал там, где любого другого уже десять раз бы застрелили, зарезали, удавили гарротой, обуглили, сожгли, расщепили на атомы. Кто, если не «шар». Он всё, что у Яна есть, единственная ценность, которая у него осталась.
Незаметно Ян заснул, а когда пробудился, дождь уже стих, сквозь поредевшие облака озорно выглядывало солнце. До полудня Ян провалялся в постели, отдыхая, отходя от вчерашнего, от Зоны, от немигающего взгляда чёрных глаз с заросшего шерстью лица. Потом поднялся, не спеша выбрался из убогой гостиницы наружу, зашагал, засунув руки в карманы, по улице к центру. Чероки прав, надо выпить, думал он, огибая лужи. Хватит жить анахоретом, в память о прошлом соблюдающим спортивный режим. Кому они нужны теперь, его здоровье, сила, мужество и упорство. Да никому, включая его самого.
Итак, сегодня он напьётся. И снимет девку, любую, первую попавшуюся, наплевать, как она будет выглядеть и сколько потребует за услуги. Надо…
Пронзительный автомобильный гудок за спиной заставил Яна сгруппироваться и рефлекторно, не думая, отскочить в сторону. Гружённая строительными материалами фура миновала Яна, напоследок смачно въехав задними колёсами в лужу и обдав его с ног до головы грязью. Мгновенно накатила злость: привычка никому и никогда не давать спуску въелась в него, впиталась, стала его частью. Ян заозирался, заметил в придорожной грязи обломок кирпича, подхватил его и с силой метнул притормозившей в трёх десятках шагов фуре вслед. Зеркало заднего вида со стороны пассажирской дверцы разлетелось вдребезги. Секунду спустя эта дверца отворилась, и на дорогу спрыгнул человек, высоченный, в дождевике с закрывающим лицо капюшоном.
Ну давай, подумал Ян, давай иди сюда, наваляй мне, рискни. Человек в дождевике шагнул по направлению к нему раз, другой и откинул капюшон. Кулаки у Яна разжались. Перед ним стояла во весь рост та самая чёрная девчонка, великанша, силачка, охранница Карлика Цмыга, на которую он не сумел поднять руку и поэтому огрёб десять лет тюрьмы. Девчонка сбросила дождевик, не глядя, закинула его в кабину и осталась в атласно-белой безрукавке, обтягивающей тело и контрастирующей с угольно-чёрной кожей. Мускулатура на руках была у неё под стать мужской, а фигура подчёркнуто женская, с длиннющими ногами, широченными бёдрами, узкой талией и высокой, распирающей безрукавку грудью. Ян взглянул великанше в лицо и поразился его выражению: суровому и мужественному, как у сталкера в Зоне, и простодушному, наивному, детскому одновременно.
– Ты, я смотрю, сменил кредо, – сказала девчонка, приблизившись и глядя на Яна сверху вниз, – из убийцы переквалифицировался в хулиганы.
Ян вздрогнул: чёрная великанша говорила сиплым простуженным басом, словно старый пропойца, и в то же время было в её голосе нечто… Спроси его, Ян не сказал бы, что именно.
– А ты из охранницы в экспедиторшу? – вопросом на вопрос в тон великанше ответил Ян.
Та неожиданно улыбнулась.
– Не только, – пробасила она. – Я ещё телохранительница, порученка, детская нянька, а теперь, вдобавок ко всему, и маляр.
Она кивнула на недостроенный, без окон, дверей и крыши, трёхэтажный особняк с колоннами, возвышающийся за чугунной решёткой по правую сторону улицы. Ян едва не присвистнул, разглядев масштабы строительства: огромный земельный участок, котлован для бассейна олимпийских размеров и сложенные в аккуратные штабеля мраморные плиты.
Фура с трудом развернулась на узкой улице и задом стала заезжать в прорезанные в чугунной решётке ворота.
– Что, нравится? – хохотнула великанша. – Или язык от восхищения проглотил? Ладно, я, между прочим, твоя должница.
– Точно, – сказал Ян. – Ты мне должна десять лет.
Девчонка расхохоталась было, но секунду спустя оборвала смех.
– Меня Сажей зовут.
– Ян. То есть Джекпот, – торопливо поправился Ян. – Любопытная у тебя кличка.
– Это не кличка, а имя, – весело усмехнулась девчонка-великанша. – Можно сказать, я эдакий алмаз, только чёрный, как уголь. Так куда ты собрался, мистер Джекпот? Если снова со стволом через ограду, то ещё рано: видишь, нет никого. Ты подожди полгодика, потом лезь, я тебя буду ждать в саду.
Ян улыбнулся. Девчонка неожиданно начала ему нравиться.
– Уговорила, – сказал он. – Запишу, чтоб не забыть, в блокнот. Но сейчас я шёл совсем за другим.
– За чем же?
– Собирался как следует выпить и снять девку, – глядя собеседнице в глаза, дерзко ответил Ян.
Сажа хмыкнула.
– Насчёт девки не гарантирую, но выпить мы могли бы вместе. Платить за меня не надо, я девушка самостоятельная.
– Договорились. Только не в заведении твоего хозяина, меня от них воротит, да и от него тоже.
Сажа на мгновение замялась.
– Ладно, – сказала она. – Хотя лучшие бары здесь принадлежат именно ему. Но изволь, я знаю приличный ирландский паб неподалёку. Подождёшь, я переоденусь?
– Конечно, – кивнул Ян. – Только не вздумай надеть каблуки.
Сажа прыснула и умчалась. Ян неожиданно поймал себя на том, что непроизвольно улыбается и уже, по-видимому, давно. Девчонка ему решительно нравилась.
В пабе было темно и многолюдно. Ян заказал «скотч», и они с Сажей выпили за знакомство.
– За старое, – подмигнула она. – Мы ведь знакомы давно.
Ян выпил вновь, потом ещё раз и ещё. С новой старой знакомой оказалось легко, словно они и в самом деле знали друг друга все десять лет с тех пор, как впервые увиделись.
– Ты не собираешься пригласить меня потанцевать?
Ян невольно покраснел в темноте.
– Я не умею, – признался он. – В молодости пробовал пару раз, оттоптал ноги партнёрше.
– Мне оттоптать ноги непросто, – рассмеялась Сажа. – Я сама кому хочешь оттопчу.
Сексуальность, понял внезапно Ян. Вот что мне почудилось в её голосе. Скрытая, спрятанная за внешностью цирковой силачки. От выпитого у него закружилась голова. Или не от выпитого, подумал Ян. Кажется, голова у него кружится от желания.
– Нет, – сказала внезапно Сажа.
– Что «нет»?
– Второй пункт твоей сегодняшней программы откладывается. Девку тебе придётся искать в другом месте.
Голова перестала кружиться. Ян вытянул из пачки сигарету, закурил. Веселье и лёгкость ушли, сменившись всегдашней настороженностью и злостью.
– Хорошо, – сказал он. – В другом так в другом.
Сажа накрыла ладонью его руку.
– Знаешь, я не ложусь под мужчин. Даже если они мне нравятся, хотя такое случалось нечасто. За мной пытались ухаживать, но я всем ставила условие. Я стою десять вынесенных из Зоны «пустышек» или два десятка «чёрных брызг», на выбор. Желающих не нашлось.
Сажа невесело рассмеялась.
– Дай мне сигарету, – попросила она. – Когда-то это было игрой, потом тестом. Сейчас условие невыполнимо. Хабара в доступных местах почти не осталось.
– Не осталось, – механически повторил Ян. – Так что же, ты станешь моей любовницей, если я вытащу из Зоны десять «пустышек», ты это хотела сказать?
Сажа затянулась, закашлялась, затушила едва начатую сигарету в пепельнице и упёрла подбородок в сжатые кулаки.
– Могу даже женой, – негромко сказала она. – Вдруг позовёшь.
Ян закурил новую сигарету. Посмотрел ей в глаза.
– Ты всерьёз?
– Не знаю. Наверное, всерьёз.
– Я убийца, – сказал Ян. – На мне пятеро.
– Да знаю, – Сажа опустила голову. – Однажды я тоже хотела убить. Женщину, отец мне запретил. Ладно, это не лучшая тема для разговора, Ян. Так что же, – она задорно тряхнула головой. – Пойдёшь на Зону за «пустышками» с «брызгами»? Хочешь, сделаю тебе скидку.
Ян поднялся, посмотрел на часы.
– Мне пора, – сказал он. – Давай встретимся завтра утром. Там же, где сегодня, например. У ворот в будущий дом твоего патрона.

Сажа Цмыг, 21 год, детская нянька, порученка, 
телохранительница 
Ночью Сажа не могла найти себе места. То, что раньше было девичьей забавой, а потом стало проверкой на мужество, теперь превратилось в зловещую, нехорошую шутку. Неужели этот парень с дерзким скуластым лицом и впрямь ломанётся ночью в Зону, нервно расхаживая от стены к стене, думала Сажа. Джекпот… Характерная такая кличка, «говорящая».
Она присела на кровать. Неужели я влюбилась, с некоторым даже любопытством подумала Сажа. В едва знакомого человека, в убийцу и личного врага её отца. Глупости, тряхнула она головой. Но почему тогда она переживает за него так, словно речь идёт о близком человеке. О «своём», внезапно вспомнила Сажа рассуждения десятилетней давности.
Ночью она не сомкнула глаз и, едва рассвело, выбралась из принадлежащей Карлику гостиницы, села в машину и поехала к новостройке. Небо было чистым, от вчерашних луж не осталось и следа, с озера задувал прохладный, ласкающий кожу ветерок. Дура, сказала себе Сажа, загнав машину в будущий сад будущего особняка. Пора бы уже взяться за ум, этот человек не придёт, а если даже придёт, то для того, чтобы её обругать или, что гораздо хуже, над ней посмеяться. И поделом: какие там по нынешним временам десять «пустышек».
Час шёл за часом, и к десяти утра Сажа чувствовала себя полностью разбитой. Привезли упакованные в дощатые ящики мраморные статуи античных героев. Сажа тщательно подбирала их, роясь в каталогах и аукционных листах. Она с нетерпением их ждала, но сейчас лишь махнула рукой и велела разгружать без неё. Накричала на подвернувшегося под руку Носатого Бен-Галлеви и отправила его со двора прочь. Выкурила вторую и третью в своей жизни сигареты.
Облезлый «додж» с заляпанными грязью бортами притормозил у ворот за четверть часа до полудня, когда Сажа уже отчаялась. Из «Доджа» выбрался страхолюдный индеец и ещё кто-то, скрытый от Сажи кузовом… Она не удержалась и бросилась навстречу. Сердце заколотилось вдруг, бешено, отчаянно, когда она узнала в пассажире вчерашнего «старого нового знакомого». Сажа вросла в землю и завороженно смотрела, как индеец распахивает багажник и помогает Яну взвалить на спину здоровенный мешок.
Он шёл к ней, шатаясь под тяжестью мешка и глядя исподлобья в глаза. В пяти шагах остановился, сбросил ношу на землю.
– Что это? – выдохнула Сажа.
– Я решил, что «пустышки», «брызги» и прочая дребедень недостаточно хороши для тебя, – медленно выговаривая слова и не отводя глаз, ответил Ян. – А кольца у меня нет. Здесь мой свадебный подарок, взгляни. – Он нагнулся, рванул стягивающую горловину мешка тесьму.
Сажа ахнула. Перед ней лежал, отливая красной медью на солнце, легендарный «Золотой шар».
Слёзы набухли у Сажи в уголках глаз и покатились по щекам.
– Ты что же, – пролепетала она, – хочешь… Ты хочешь на мне жениться?
– Да, – твёрдо сказал Ян. – Я хочу, чтобы ты стала моей женой. И чем скорее, тем лучше.
– Ты ведь ничего не знаешь обо мне, – сказала Сажа тоскливо. – Я никогда не думала, что у меня это будет вот так. Когда ставила идиотское условие, и вообще. Ты ведь даже не знаешь, сколько мне лет.
Ян пожал плечами.
– Какая разница, – сказал он. – Я думаю, мы одного возраста, но, если ты на пару лет старше или младше, это не имеет никакого значения.
– Мне двадцать один год, – опустив голову, проговорила Сажа. – Тогда, в саду, мне было одиннадцать. Я дочь сталкера и мутантка. Моим отцом был Гуталин, ты наверняка слышал о нём. Ты по-прежнему хочешь жениться на мне?
– Хочу, – решительно кивнул он, ни на секунду не задумавшись. – Трудновато поверить, но мне нравится эта мутация. И считаю, что мне повезло.
– Не врёшь? – совсем по-детски спросила Сажа.
– Клянусь, что нет. И я хотел бы, – Ян улыбнулся, – отпраздновать нашу помолвку, у меня и свидетель есть, – он кивнул на привалившегося к борту «Доджа» и невозмутимо покуривающего индейца.
– А сообщить родителям ты не хочешь? – лукаво улыбнулась Сажа в ответ.
– У меня нет родителей.
– Я имела в виду своего отца.
Секунд десять Ян стоял, с недоумением разглядывая носки своих ботинок.
– Ты шутишь со мной? – дрогнувшим голосом спросил он. – Только что ты сказала, что твой отец – покойный Гуталин.
– Так и есть. Я говорю о человеке, который меня удочерил. Тебе не просто повезло, тебе очень повезло со мной, – Сажа рассмеялась. – Моего приёмного отца ты тоже знаешь. Его зовут Карл Цмыг, я – дочь мультимиллионера. Я… – Сажа осеклась и замолчала.
Ян отшатнулся, словно его ударили. Побледнел. Сажа с нарастающим ужасом смотрела на его исказившееся лицо.
– Почему ты не сказала раньше? – с горечью спросил Ян.
– Ты не спрашивал, – пролепетала Сажа. – То, что было между вами, давно в прошлом, оно быльём поросло. Или… – она не договорила.
– Или, – бросил Ян презрительно. – Я никогда, ни за что ни гроша не возьму у этого человека и не женюсь на денежном мешке.
Он развернулся и стремительно зашагал прочь.

Карл Цмыг, 39 лет, финансист 
Карл спустился в гостиничный холл, кивнул охраннику, чтобы следовал за ним, и двинулся на выход. «Ламборджини» с бронированными стёклами ждал у крыльца, водитель обежал вокруг, предупредительно придержал дверцу. Карл уселся, кинул взгляд на распахнутое окно второго этажа. Мелисса Нунан, обнажённая, с распущенными, скрывающими грудь волосами, прощально махала рукой.
Карл послал воздушный поцелуй, захлопнул дверцу и откинулся на сиденье. Привязался я к ней, что ли, думал он, пока «ламборджини» выезжал с гостиничного двора. С Мелиссой, как та и обещала, было легко, любопытно и нескучно. В том числе и в постели, а возможно, в первую очередь в ней. Приятные, ни к чему не обязывающие отношения. Взаимовыгодные, можно сказать, и при этом стоящие Карлу сущую ерунду. «Ты можешь бросить меня в любой момент, – не раз говорила Мелисса, прикуривая Карлу сигарету или подавая кофе. – Я даже не обижусь, ну или почти не».
– Скажи ребятам, чтобы послали ей корзину цветов, Джек, – через плечо бросил Карл развалившемуся на заднем сиденье охраннику. – Пускай добавят какую-нибудь цацку и особо не экономят.
– Понял, Карлик, скажу, не волнуйся, парни всё сделают.
Карл кивнул и, выбросив Мелиссу Нунан из головы, задумался о делах. Приближались выборы, его портреты развешаны повсюду, чуть ли не на каждом столбе. Кинь камень в собаку, попадёшь в Карлика, беззлобно усмехнулся он.
Выборы сейчас самое важное. Должность мэра позволит сделать новый шаг наверх, ещё более упрочить и без того надёжное положение. Осталось только победить. Это будет непросто – у соперника, нынешнего мэра, кристально чистая репутация, в отличие от него, Карла. И жена – набожная серая мышка, протёршая не одну юбку на заседаниях местных благотворительных обществ. Дина, правда, тоже несколько присмирела за последние месяцы, но кто знает, насколько её хватит. И потом Арчи… Он явно пошёл в мать. Гувернантки от мальчишки стонут, а приходящие преподаватели неодобрительно хмурятся и покачивают плешивыми головами. Делать Арчи ничего не желает, учиться тоже не желает, целыми днями гоняет в компьютерные игры, авторитетов для него нет, разве что Сажа. У Карла потеплело на душе, стоило ему подумать о дочери. Однако не может Сажа быть вечной нянькой. Да и других дел, помимо возни с капризным тринадцатилетним неженкой, у неё полно. К тому же последние дни Сажа ходит на себя не похожая. Едва на стены не натыкается, не влюбилась ли, часом.
– Джек, – обернулся Карл к охраннику. – К Саже никто не подкатывал в последнее время?
– Вроде бы нет, Карлик.
Надо с ней поговорить, решил Карл. Девочке двадцать один год, как, кстати, и Мелиссе. Только та в свои двадцать один опытная женщина, а его дочь… Возможно, слишком закрутилась с этим новым домом в Рексополисе, озабоченно подумал Карл. Устала: в конце концов, никто не железный, даже она.

Звонок раздался, когда Карл начал раздумывать, пообедать ли дома или заехать в «Боржч».
– Карлик, у нас проблемы, – раздался в трубке мобильного телефона взволнованный голос Носатого Бен-Галлеви. – Серьёзные. Жду тебя.
– Хорошо, еду.
Карл разъединился. Должно было случиться нечто экстраординарное для того, чтобы управляющий добавил к слову «проблемы» прилагательное «серьёзные». За многие годы, что Носатый работал на него, такого ещё не бывало.
– Гони! – велел водителю Карл…
Управляющий в ожидании его нервно расхаживал по холлу.
– Пойдём наверх, – Карл пожал Носатому Бен-Галлеви руку. – Что случилось?
– Две вещи, Карлик. Одна другой краше.
Карл нахмурился.
– Давай без предисловий, – велел он.
– Хорошо. Утром мне пришла по почте посылка. В коробке. Внутри головы Корсиканца и Одноглазого Майлстоуна.
– В каком смысле головы? – опешил Карл.
– В прямом. Отсечённые от туловища. А через час мне позвонили.
С минуту сидели молча, Карл осмысливал сказанное.
– Кто позвонил? – спокойно спросил он, прерывая паузу.
– Он не представился, но это и неважно. Звонил человек Стилета Панини. С предложением.
Карл поднялся, достал из встроенного в стену бара бутылку коньяка и две рюмки. Молча разлил. Трения с людьми Стилета Панини начались уже давно. Три года назад Стилет потребовал увеличения доли в общем бизнесе до сорока процентов. Карл уступил, но полгода спустя Стилет потребовал нового увеличения – до пятидесяти. Карл отказал, и на два года установилось статус-кво. Урожай с плантаций конопли и опиумного мака на кольце делился в соотношении шестьдесят на сорок.
– Помянём, – сказал Карл и протянул Носатому рюмку с коньяком. – Моя вина, недооценил я итальяшек. А эти гады, получается, только и ждали благоприятного момента.
Благоприятный момент настал сейчас, за три месяца до выборов. Война со Стилетом Панини означала стрельбу, убитых, шумиху в прессе, а значит, неминуемое поражение в предвыборной борьбе.
– Что за предложение тебе сделали? – Карл опорожнил рюмку и отставил её в сторону.
Носатый пожал плечами.
– Обычное. С тобой хотят встретиться и поговорить. Я думаю, он потребует пятьдесят пять процентов и согласится на пятьдесят. На его месте любой деловой человек поступил бы так же.
– Ты тоже?
– Если бы оказался на его месте – да. Надо соглашаться, Карлик, выгоднее отдать эти десять процентов, но войны избежать.
– А жизни друзей ты тоже предлагаешь отдать? – наливаясь кровью, процедил Карл.
Носатый, опустив голову, долго молчал. Потом сказал, не поднимая глаз:
– Тебе решать. Ты лучше меня знаешь, во что это всё может вылиться.
Карл грохнул кулаком по столу.
– Вот что, дружище, – сказал он. – Если завтра мне пришлют в коробке твою голову, я перебью полгорода, но за тебя поквитаюсь. Ты понял? Поквитаюсь, даже если мне это будет стоить президентского кресла.
– Карлик, подумай, прошу тебя.
– Тут нечего думать. Подготовь заявление в прессе, я снимаю свою кандидатуру и отказываюсь от борьбы. Завтра мы переезжаем в Рексополис, распорядись. Этих гадов мы задавим, чего бы это ни стоило.
– Что ж… Тогда у меня есть ещё кое-что.
Карл вздохнул и вновь наполнил рюмки.
– Ещё «кое-чего» сейчас только недоставало. Говори.
– Китаец с Джекпотом ходили в Зону. Там был ещё один с ними. Китаец божится, что эти двое вернулись, откуда не возвращается никто. И хабар вынесли. Но это ещё не всё. Позавчера Джекпота видели с Сажей.
– Что? – растерялся Карл. – Его с Сажей?
– Он, похоже, подбивал к ней клинья, не исключено, чтобы отомстить тебе. И ещё: Джекпот, возможно, человек Стилета. Они вместе сидели, я связался с начальником тюрьмы, пока тебя ждал. Тот сказал, что поначалу эти двое не ладили, но расстались друзьями.
Карл почувствовал, как волна лютой, бешеной злости поднимается в нём, готовясь захлестнуть целиком.
– Вот, значит, как, – едва сдерживаясь, сказал он. – Хотел же я, чтобы его по-тихому удавили в тюрьме. Ну да ладно, ещё не поздно упущенное наверстать.
– Постой, Карлик, это всего лишь версия. Я предлагаю с ним договориться, нам сейчас будет не до него, люди понадобятся для других дел. Приручать Джекпота бессмысленно, а откупиться от него можно.
Карл вскочил, упёрся костяшками пальцев в стол и подался вперёд.
– Довольно, – из последних сил сдерживаясь, сказал он. – Передай Китайцу, чтобы больше не тянул. К чертям! Этого гада надо грохнуть, война всё спишет.
– Но Сажа…
– Что Сажа?! – заорал Карл, больше не сдерживаясь. – Сажа моя дочь, я сам с ней поговорю! С этим подбивателем клиньев надо покончить! Ясно тебе? Ясно тебе, я спрашиваю?!
– Куда уж яснее, – Носатый Бен-Галлеви неохотно кивнул.
– Ступай!
Едва за управляющим захлопнулась дверь, Карл наполнил рюмку до краёв, залпом опростал. Выдохнул и набрал номер капитана полиции Ленни Уильямса.
– Здравствуй, дружище, – сказал он. – С завтрашнего дня твоим парням придётся хорошо поработать.
Минуту спустя Карл произнёс эту фразу вновь – на этот раз адресована она была командующему окружным гарнизоном полковнику Харрингтону.
– Мы переходим на военное положение, – вызвал Карл начальника охраны, едва покончил со звонками. – Со всеми вытекающими последствиями. Тебе предоставляются неограниченные полномочия во всём, что касается безопасности семьи. Это относится ко всем её членам, к детям в первую очередь. Персонал удвоить. Да хоть утроить, хоть удесятерить, по твоему усмотрению. Надёжными, проверенными людьми. Тебе всё понятно?
– Понятно, Карлик, – начальник охраны вытянулся в струну.
– Кроме того, мы форсируем переезд в Рексополис. Пока основное здание не готово, жить будем в гостинице. Служащих проверить, ненадёжных заменить. Постояльцев расселить по другим отелям, кто будет возмущаться – уплатить неустойку. Теперь далее. Земля вокруг основного здания принадлежит мне, я прикажу её застроить. Рядом со мной будут жить только преданные мне лично люди. В том числе и ты.
– Сочту за честь, Карлик.
– Тогда ступай.

Следующие двое суток прошли в непрерывных хлопотах. Впервые Карл облегчённо вздохнул, лишь когда начальник охраны доложил, что распоряжения выполнены, подходы к гостинице блокированы, а на завершение строительства особняка брошен персонал двух принадлежащих семье Цмыг строительных компаний. Карл пожал ему руку и велел звать Сажу.
– Настали трудные времена, дочка, – сказал он. – Я никогда не стал бы спрашивать о твоих личных делах, но обстоятельства складываются так, что я вынужден. Ты, видно, догадываешься, о чём я собираюсь с тобой говорить?
Сажа понурилась и молча глядела в пол минуту-другую. Карл терпеливо ждал.
– Мне кажется, я люблю его, Карлик, – сказала Сажа наконец.
Карл ошеломлённо потряс головой. Этого только недоставало, подумал он. Проклятие, у девочки нет матери и, по сути, никогда не было. А он попросту не знал, как о таких вещах говорить.
– Дочка, – сказал Карл, стараясь звучать рассудительно. – Такими вещами не шутят. Этот человек наш враг и друг наших врагов. Он хотел убить меня и едва не убил тебя. Позволь, я спрошу прямо: что между вами было?
– Он сделал мне предложение. И забрал его назад, когда узнал, что я твоя приёмная дочь.
– Предложение… – ошарашенно пробормотал Карл. – Он? Тебе? Надо же, какая наглая дрянь.
– Он не дрянь, – вскинула голову Сажа.
Карл устало вздохнул.
– Ты ещё слишком молода, дочка, – сказал он. – Да-да, ты рано стала взрослой, но в некоторых вещах так и осталась неопытной девочкой. Ты не знаешь ещё многих вещей. Не знаешь, на какие хитрости и уловки пускаются люди, чтобы добиться своего. В особенности когда дело касается мести.
– Карлик, – Сажа всхлипнула, – он действительно хотел… Он… Я видела, я чувствовала. Он настоящий человек. Он такой же, как ты!
– Да, – согласился Карл. – Тридцать раз да. Именно! Он того же толка, что и я, и он не остановится ни перед чем, как и я не остановился бы на его месте. Он – мой враг. Наш враг, общий, запомни это. Поэтому я приказал его устранить.
– Что? – ахнула Сажа. – Как это «устранить»?
– Как обычно, – бросил Карл жёстко. – Надеюсь, его уже нет, а если есть, то проживёт он недолго. И тебе, дочка…
Сажа не дослушала. Вскочила и бросилась прочь.

Ежи Пильман, 25 лет, аналитик хармонтского филиала Международного Института Внеземных Культур 
Привычку просматривать утренние газеты Ежи унаследовал от Валентина. В последние дни, однако, разнообразием поднятых тем ежедневники не радовали. «Героиновая война» – щерился жирным шрифтом заголовок передовицы в «Хармонтском вестнике». «Растёт количество жертв героиновой войны», «Обнаружен труп неизвестного», «Контрабандист застрелен полицией» – не отставали от «Вестника» «Время», «Новости» и «Предзонник».
В подоплёке неожиданно разразившейся бойни Ежи был не сведущ. Последствия, однако, наблюдал воочию. Полицейские облавы и стрельба стали вдруг в Хармонте делом повседневным. Горожане опасались теперь выходить на улицы, забастовали фабрики, закрылись коммерческие предприятия и ремонтные мастерские. После того как мэр ввёл комендантский час, жители стали спешно покидать город. Цены на недвижимость и аренду жилья в Рексополисе в считаные дни взлетели до небес.
Сплетни и слухи при этом ходили самые разные. Некоторые поговаривали, что затеял войну удравший заблаговременно в Рексополис финансист Карл Цмыг, не так давно ещё имевший наглость претендовать на пост хармонтского мэра. Другие сыпали проклятиями на голову бандита по прозвищу Стилет Панини. А наиболее благоразумные сходились во мнениях, что оба хороши.
Жизнь в Хармонте замерла, но институтская лаборатория ещё функционировала. Сотрудникам выдали спецпропуска, и Ежи оказался в привилегированном положении: он, один из немногих, мог свободно перемещаться по городу.
В разгар военных действий между сеятелями конопли и жнецами опиумного мака тихо угасла в инвалидном кресле старая Дороти. Ежи схоронил её на Новом кладбище и замкнулся в себе – после смерти Антона у него не осталось друзей, а теперь не осталось и близких. Серебристая паутина снилась Ежи по ночам, изгалялась над ним, душила его, опутывала. Двадцать лет назад такая же или подобная стала причиной смерти русского учёного Кирилла Панова, в честь которого назвали центральную площадь в Хармонте. Ежи клял себя за то, что не сумел вспомнить это тогда, в Зоне, стоя рядом с Антоном у подножия мусорной кучи.
В лаборатории Ежи теперь дневал, а иногда и ночевал. «Объект 132-С», в просторечье именуемый «рачьим глазом», подвергся интенсивным исследованиям. Принесли эти исследования нулевой результат, если не считать того, что, будучи помещён в ладонь любого сотрудника лаборатории, а также любого постороннего лица, «глаз» с минутной задержкой начинал пульсировать и испускать красные концентрические круги. В ладони Ежи, однако, он оставался матово-белым, а пульсация, едва начавшись, затухала. Функциональность «объекта 132-С» установить не удалось, дифференциацию цветовой реакции в зависимости от носителя Ежи добавил к длинному ряду загадок, относящихся к предметам внеземной культуры невыясненного назначения.
Мелисса Нунан позвонила в один из вечеров, когда Ежи ещё не решил, отправиться ли домой или посидеть подольше над диссертационной работой. Со дня похорон они не виделись, хотя Ежи не раз гадал, что покойный Антон имел в виду, когда сказал «что-то в ней не то, а что именно, пока не пойму».
Однажды Ежи прочитал написанную Мелиссой статью для «Хармонтского вестника». Содержала статья короткое авторское предисловие и интервью с анонимным кольцевым плантатором, иначе говоря, героинщиком. Первая часть интервью посвящалась связанным с нелёгкой профессией опасностям, перечислялись гробанувшиеся на кольце сомнительные личности и не менее сомнительные, угодившие в тюрьму. Во второй части интервьюируемый выразил надежду, что копов и армейских долдонов когда-нибудь всех перережут, и вот тогда порядочные люди заживут как следует, и бабы будут дармовые, а выпивку станут отпускать в долг. Статья на Ежи впечатления не произвела, загадкой оставалось разве что, как доблестный работник кольца согласился Мелиссе Нунан это интервью дать.
– Ежи, – сказала Мелисса в трубку, – вы сейчас что делаете?
– Вкалываю, – не стал скрывать Ежи. – А вы?
– Вот прямо сейчас? Вам завидую, – вздохнула трубка Мелиссиным голосом. – А вообще маюсь. Чёрт знает что творится в этом городе, и из номера на улицу не выйти.
– Почему из номера? – поначалу не сообразил Ежи. – Ах да, вы же живёте в гостинице. Хотите, отвезу вас куда-нибудь? У меня пропуск.
В одном из не закрывшихся на свой страх и риск заведений, почти пустом, с дёргающимся от каждого шороха унылым субъектом за барной стойкой, они просидели до полуночи. Мелисса залпом опрокидывала в себя стопки водки и занюхивала сжатым кулачком. Она сказала, что этой привычке её научил Антон. Ежи почти не пил и лишь удивлялся, что его спутница не пьянеет.
Болтали обо всём на свете и ни о чём. Потом перешли на посещение, на пришельцев, на то, какие они в общем-то гады, потому что не удосужились даже представиться, зато наворотили на Земле такого, что на целую галактику хватит, а то и на две. Ежи рассказывал о Валентине, растолковывал, целясь в стену из воображаемого револьвера, сущность «радианта Пильмана», азартно перечислял гипотезы, сомневался, доказывал, опровергал. Он не заметил, как перешли на «ты», впервые за последние дни он, наконец, расслабился, чувствовал себя раскованным, улыбался Мелиссиным шуткам и острил сам, а спохватился, лишь когда унылый субъект вылез из-за барной стойки и, озираясь, будто ждал налёта, сообщил, что заведение закрывается.
Когда выбрались из бара наружу, Хармонт встретил хлёстким косым дождём, так что, пока бежали до машины, оба насквозь промокли. Ежи завёл двигатель и вырулил на улицу Стивена Холстоу, которую хармонтцы упорно называли улицей Хлюста, по имени которого она и была наречена.
– Хочешь? – спросила внезапно Мелисса, глядя на избиваемое косыми струями лобовое стекло.
– Что? – переспросил Ежи и в следующую секунду понял.
Лёгкость и раскованность враз ушли, сменившись порядочным дискомфортом. Последние полчаса в баре он ломал голову, как ловчее предложить поехать к нему и отшутиться в случае отказа. С большинством девушек и то и другое получалось легко и естественно, а с этой почему-то казалось чем-то неэтичным, едва ли не постыдным.
– Ты не понял? – Мелисса по-прежнему бесстрастно смотрела на лобовое стекло. – Я хочу переспать с тобой и спрашиваю, не против ли ты. Так доходчивее? Я вовсе не распущенная, но привыкла говорить о том, что думаю, без дурацкой стыдливости. Хотя постой, – Мелисса сделала страшные глаза, оторвала, наконец, взгляд от лобового стекла и с нарочитым ужасом уставилась на Ежи. – Ты, может быть, девственник? Или этот, мм…
Дискомфорт пропал. Ежи расхохотался, свернул с улицы Хлюста в ведущий в научный городок переулок и сказал, что согласен.

Наутро проснулись поздно.
– Если надоело в гостинице, можешь пожить у меня, – с улыбкой предложил Ежи.
Мелисса удивлённо хмыкнула.
– Зачем? – спросила она. – Я вполне обеспечена материально. Или я тебе так понравилась, что ты хочешь постоянно иметь меня, – она выдержала нарочитую паузу, – под рукой?
– Да как бы… – смутился Ежи, – извини, я не думал, что моё предложение вызовет такой отпор.
– Вовсе не отпор, милый, – Мелисса потянулась и коснулась плеча Ежи губами. – Я во всём предпочитаю конкретику. Ты предложил мне жить с тобой, я попросту поинтересовалась, с какой целью.
– Без всякой цели. Мне показалось, что нам понравилось обоим. И я думал…
– Ты слишком много думаешь, – прервала Мелисса весело. – Ох уж эти будущие учёные. Мне тоже понравилось, но это вовсе не повод совместно стирать бельё и готовить пищу. Я женщина свободная, милый, и, даже если сойдусь с кем-то, таковой и останусь. Ты подбросишь меня до гостиницы?
Праздничное настроение у Ежи прошло. Вот что, по всей вероятности, имел в виду Антон, подумал он. Девушка настолько практична, что практичность у неё превалирует надо всем остальным. Вывод, впрочем, нуждался в проверке.
– А если я влюблюсь? – спросил Ежи, стараясь звучать легкомысленно. – Или, скажем, уже влюбился?
Мелисса пожала плечами.
– Тебе никогда не говорили, что любовь – продукт обоюдный?
Ежи меланхолично покивал.
– Я как-то догадывался и сам, – сказал он. – Спрашивать, есть ли у тебя кто-нибудь, видимо, бесполезно?
– Ну почему же? – удивилась Мелисса. – Ты вполне можешь поинтересоваться.
– Тогда интересуюсь.
Мелисса сбросила с себя одеяло и, поднявшись с постели, принялась одеваться.
– Отвечаю. На сегодняшний день никого нет. А дальше, если вдруг, – она улыбнулась и подмигнула, – мы с тобой решим продолжать, на этот вопрос я стану отвечать «быть может». До первой попытки выяснить наверняка.
– Почему до первой? – озадаченно спросил Ежи.
– Потому что второй не будет. Я могу простить человеку что угодно, но только если ему не взбредёт в голову за мной следить.

Ян Квятковски, 32 года, без определённых занятий 
– Держи, Джекпот, – Чероки протянул Яну «Глок». – Плохие времена настали. Никогда не бывало, чтобы в Зону ходили при оружии.
Ян упрятал пистолет в поясную кобуру.
– Бывало, – буркнул он. – Будь я однажды при оружии, по-другому всё могло обернуться. Ладно, сейчас не тот случай. Война, так её и растак.
– Война нехорошо, – подтвердил Китаец Ю и перекинул через плечо ремень от пистолета-пулемёта Томпсона. – Моя мало-мало стрелять.
Чероки критически осмотрел низкорослого плосколицего стрелка.
– «Мало-мало», – передразнил он Китайца. – Ты бы ещё миномёт с собой прихватил.
– У моя нет миномёт, – серьёзно ответил Китаец.
– Ладно, пошли.
Границу кольца пересекли с первыми солнечными лучами.
– Вот дрянь, – зло сказал Ян, сшибив носком ботинка алую маковку со стебля. – Сколько же народу из-за этого гада положили. Жаль, не добрался я до него в своё время.
– Какого гада? – осведомился Чероки.
– Да есть тут один, – Ян презрительно плюнул в маковое поле. – Душа общества. Ладно, Китаец идёт первым, ты, Чероки, за ним. Я замыкаю. Двинулись.
Китаец Ю поправил на плече ремень от «томми-гана» и, неспешно ступая короткими, кривыми, в широких шароварах и сапогах по колено ножками, пошёл по направлению к хребту.
– Сколько за него могут дать? – спросил Чероки. – За «магнит».
– Моя не знать, – не оборачиваясь, ответил Китаец. – Но моя много торговаться.
«Шевелящийся магнит» нашёл он. Но взять не сумел, хотя выходило, по его словам, что забрать «магнит» будет попроще, чем давешние «гремучие салфетки».
К подножию пика Хеви подошли, когда солнце подбиралось к зениту. По пути обогнули с полдюжины «комариных плешей», переждали поток «зелёнки» и дважды падали на землю ниц, пропуская «Весёлый призрак». У подножия наскоро перекусили и тем же порядком двинулись вверх по склону к Чёртову ущелью.
– Дальше моя не ходить, – сказал Китаец Ю, добравшись до здоровенного и корявого, словно расколотый зуб, валуна. – Моя здесь оставаться.
Ян поравнялся с Китайцем и остановился, изучая предстоящий маршрут. В тридцати шагах вверх по склону начинался спуск в расщелину. О спуске шла дурная слава. Поговаривали, что из отверстия в земле наносит на склон «зелёнку», а по-над трещинами клубится «жгучий пух». «Шевелящийся магнит», по словам Китайца, лежал на самом дне.
Ян оглянулся, махнул Чероки и миг спустя поймал острое, шарахнувшее по сердцу ощущение опасности. Ян застыл. Медленно поворачивая голову, обшарил взглядом местность. Опасности не было: земля и земля, каменистая, потрескавшаяся на солнце. Ощущение, однако, не отпускало, оно сдавливало грудь и отзывалось резкой неприятной болью в висках.
– Что с тобой, Джекпот? – приблизился и встал в двух шагах за спиной Чероки.
Ян не ответил. Он снова прочесал местность пристальным взглядом, на этот раз ещё медленнее, по дюйму. Опасности не обнаружилось.
– Стоим на месте, – сказал Ян тихо. – Не шевелимся.
Прошла минута, другая. Пятая. Ощущение опасности то стихало, то возрождалось с новой силой, и ничего не менялось в однообразном, унылом, мёртвом ландшафте.
– Ладно, – сказал, наконец, Ян. – Держись от меня в двух шагах, – велел он Чероки. – Тронулись.
Они тронулись. Всякий раз, когда переставлял правую ногу и подтягивал к ней левую, Ян замирал и прислушивался. Ощущение опасности с каждым новым шагом нарастало, множилось, сердце гулко билось с размаху о рёбра, словно собиралось их расколоть и улететь, наконец, из грудной клетки. Шаг. Ещё шаг. Десять шагов. Пятнадцать. На двадцатом ощущение опасности стало нестерпимым. Застыв, Ян до боли в глазах всматривался в уступ, за которым начинался спуск. Он едва боролся с отчаянным желанием рвануть туда сломя голову и скрыться от неведомого. И когда Ян желание это подавил и уже занёс ногу, собираясь сделать новый шаг, он лопатками, затылком, позвоночником поймал резкое движение за спиной.
– Ложись! – выкрикнул Ян и в падении метнулся вперёд.
Треск пулемётной очереди разрезал, раскроил горную тишину. Пули зачеркнули Чероки от плеча к бедру, индеец, распластав руки, рухнул лицом вниз. Ян не успел сообразить, что произошло, за него понял это и принял решение инстинкт сталкера. Ян перекатился, рванулся с земли к уступу. Очередь прошила грунт в том месте, где он только что находился, а мгновением позже Ян в отчаянном, немыслимом броске швырнул себя через уступ и покатился по крутому склону вниз, в ущелье.
Он грянулся головой о гнутый, словно волчий клык, камень почти у самого дна. Мир, накренившись, обрушился на него, опрокинул и стал истязать болью. Корчась от неё и чудом удерживая сознание, Ян заставил себя ползти. Боль ярилась в нём, раздирала каждый дюйм избитого, изрезанного о камни тела, но инстинкт сталкера, тот самый, что позаботился о нём минуту назад, гнал и гнал Яна вперёд. Он заполз, наконец, за камень, перевернулся на спину, зашарил по поясу и неверными, трясущимися руками расстегнул кобуру. Стиснув обеими ладонями рукоятку «Глока», заставил себя повернуться на бок. Пули рвали гнутый, похожий на волчий зуб камень, выбивали из него крошку, но Ян не обращал внимания. Из последних сил он сместился на десяток дюймов правее. Кровь заливала глаза и не давала прицелиться в мутное, маячащее двумястами футами выше плоское раскосое лицо. Тогда Ян, вскинув «Глок», стал палить наугад перед собой и вверх, пока не израсходовал магазин. Пистолет выпал у него из ладони, и сознание сгинуло прочь.
Когда он очнулся, было уже темно. Боль мгновенно вспыхнула в нём, и несколько минут Ян лежал неподвижно, стараясь её превозмочь. Удавалось это с трудом, тогда он стиснул зубы и рывком перевернулся с бока на спину. Заорал от взорвавшейся мины в правом колене. Трясущейся рукой дотянулся до него. Едва касаясь, ощупал вывернутую под неестественным углом ногу.
Вот и всё, подумал Ян, удостоверившись, что нога сломана, а значит, выбраться он не сможет. С полчаса лежал на спине, закусив губу и неотрывно глядя на рассыпанные по небу звёзды. Затем собрал воедино остатки воли, повернулся и попытался, цепляясь за камень, встать на левую, уцелевшую ногу. С третьей попытки ему это удалось, а потом неудачное движение опрокинуло его навзничь и вышибло сознание вон.
Пришёл в себя Ян, когда стало уже светло. Вновь поднялся, вцепился в верхушку спасшего ему жизнь камня и осмотрелся. С трёх сторон ущелье зажимали отвесные стены. С четвёртой был склон, по которому он вчера скатился. Минут двадцать Ян, напрягая зрение, разглядывал склон. «Жгучий пух» струился из трещин, словно сигаретный дым. Тонкий ручеёк «зелёнки» петлял между камнями. Ян не мог понять, как он уцелел, не вляпавшись ни в то, ни в другое. Так или иначе, даже если не угодить ни в «зелёнку», ни в «пух», взобраться на склон на одной ноге нечего было и думать. Ян неловко опустился на левое бедро, лёг плашмя и, подволакивая сломанную ногу, превозмогая боль, пополз. Ему удалось даже, хватаясь за выступы и камни, подтянуть тело вверх по склону на пять или шесть футов. Дальше начинался отвесный участок, и преодолеть его не было ни единой возможности. Ян закрыл глаза и медленно сполз по склону на животе. Отцепил от пояса флягу, взвесил в ладони. Фляга была почти полная. Дня на три, понял Ян, максимум на четыре, потом всё.
До заката он просидел, привалившись к камню спиной и отчаянно пытаясь найти выход. Не нашёл, провалился в сон. Следующие сутки прошли в борьбе с добавившейся к боли жаждой. Несколько раз Ян запрокидывал флягу ко рту, чтобы жадно, не отрываясь, её опустошить и тем самым сократить мучения. И всякий раз в последний момент отводил руку, сам не зная зачем.
Наутро четвёртых суток Ян проснулся, зная, что отсчёт последнего дня его жизни пошёл. На дне фляги плескалась ещё вода, на два глотка, может быть, на два с половиной. Ян откладывал эти глотки, сколько мог. Когда солнце водворилось над головой, с содержимым фляги было покончено. Тогда Ян отбросил её в сторону и стал готовиться умереть.
Чужое присутствие он не увидел – почувствовал. Вскинулся и, опираясь кулаками о землю, стал завороженно смотреть, как, легко скользя по камням и едва не пританцовывая, по склону в ущелье спускается давешнее покрытое лоснящейся бурой шерстью существо.
Достигнув дна, оно остановилось и с минуту стояло недвижно, разглядывая Яна. Вытянуло конечность, в которой вспыхнул розовым и враз обрёл матово-белый цвет притулившийся в ладони кругляк. Затем, осторожно ступая, приблизилось.
– Поможешь? – вложил в вопрос последнюю надежду Ян.
Существо робко протянуло тонкую пятипалую конечность. Ян ухватился за неё обеими руками, затем, опираясь спиной о камень, встал. Подпрыгнул на левой ноге и, не удержав равновесия, рухнул на бок. Тогда существо опустилось перед ним на корточки и, вцепившись в засаленный ворот задубевшей от пота и крови рубахи, попыталось тащить.
Всё, осознал Ян, когда после пяти минут бесплодных усилий существо отвалилось и медленно, не сводя с него взгляда, поднялось на ноги. Оно было хилым и слабосильным, тонким в кости и едва ли весило свыше восьмидесяти – девяноста фунтов.
– Спасибо, – прохрипел Ян. – Теперь иди.
Существо попятилось, и Яну показалось вдруг, что оно плачет. С минуту он ещё смотрел, как та, что была когда-то человеческой женщиной, взбегает, едва касаясь пятками земли, по склону. Потом закрыл глаза.

Сажа Цмыг, 21 год, детская нянька, порученка, 
телохранительница 
Дядюшка Бен напялил на нос очки и удивлённо уставился на Сажу. Затем заулыбался. Кряхтя, поднялся навстречу.
– Ты ли это, моя девочка? – благостно вопросил Дядюшка. – Вот уж не думал, – он обвёл рукой скудное убранство неказистой комнаты с обшарпанными стенами, – что увижу тебя здесь.
Три года назад Дядюшка удалился на покой, потому что, по его словам, песок из него весь высыпался.
– У тебя остались связи в полиции? – напряжённым голосом спросила Сажа.
Дядюшка почесал лысину.
– Остались, куда им деться, – ответил он. – Что за спешка такая, девочка моя? Садись, потолкуй немного со стариком.
– Дядюшка, прошу тебя! – взмолилась Сажа. – Позвони в полицию и узнай, как найти страхолюдного индейца с изрезанной шрамами рожей, второго такого наверняка нет. Так и скажи: самый страшный индеец во всём округе. Звони прямо сейчас, от этого зависит вопрос жизни и смерти.
– Уже звоню, уже, – испугался Дядюшка. – Не волнуйся. Индеец, говоришь?
Он пододвинул к себе громоздкий допотопный телефонный аппарат и принялся неверными старческими пальцами набирать номер. Минут десять, пока Сажа едва не приплясывала от нетерпения, Дядюшку соединяли, разъединяли, переключали и соединяли вновь до тех пор, пока не нашли, наконец, нужного человека.
– Поувольняли всех, – объяснил Дядюшка Бен, в сердцах бросив на рычаг трубку. – Капитан Уильямс, – Дядюшка презрительно сплюнул, – жаба жирная. Представляешь, девочка моя, Майка Найта уволили, да он же был честнейшим парнем, самым честным во всём Хармонте. Так эта жаба, представь…
Сажа с силой хлопнула ладонью по столешнице.
– Ради бога, прекрати! Ты узнал насчёт индейца?
Дядюшка стянул с носа очки и обиженно поджал толстые губы.
– Узнал, – сказал он. – Как не узнать. Накрылся твой индеец, туда ему, уроду, и дорога.
– Как накрылся? – ахнула Сажа. – Где накрылся? Когда?
– Да где-где. В Зоне, естественно, они все там кончают. Вчера нашли его машину, «додж», что ли, припрятанный в километре от границы. А как накрылся, кто ж его знает, девочка. Они там…
– Дядюшка! – Сажа вскочила. – Где нашли этот «додж»? Да соображай же быстрее!
– Не знаю, – развёл руками Дядюшка Бен. – Ты же не спрашивала где.
В ответ Сажа разразилась речью, изобиловавшей словами, которые Дядюшка в последний раз слышал лет пятнадцать назад, когда полиция накрыла подпольный бордель.
– Сейчас, девочка моя, сейчас, – перепуганно замямлил Дядюшка и снова взялся за трубку.
– В Козьей роще, – выдал он, разъединившись. – Это в предгорьях хребта, до Зоны оттуда рукой подать. Фред говорит, двое суток «додж» там стоял, самое меньшее. Так что…
– Поехали! Да вставай ты уже! – закричала Сажа так, что Дядюшка подскочил и суетливо принялся одеваться. – Покажешь, где эта чёртова роща.
Съёжившись на пассажирском сиденье, Дядюшка Бен опасливо наблюдал, как мимо проносятся встречные автомобили.
– Потише, девочка. Не гробануться бы.
Сажа не ответила. Через полчаса она осмотрела место, где двое суток простоял найденный полицией «додж».
– И что теперь? – осторожно спросил Дядюшка Бен. – Для чего всё это?
Сажа с минуту невидяще смотрела на него. Затем развернулась и побежала по направлению к Зоне.
– Куда?! – отчаянно кричал ей в спину Дядюшка Бен. – Куда ты, девочка моя? Остановись, прошу тебя, умоляю, не ходи!
Когда Сажа скрылась из виду, Дядюшка тяжело осел на землю. Старческие редкие слёзы потекли по дряблым чёрным щекам.

Сажа не заметила, как пересекла границу кольца. Лишь когда оказалась посреди макового поля, она снизила темп, а потом и остановилась. Охнула, заозиралась. Сажа была в Зоне. В той самой Зоне, с которой переплелась жизнь её отца, и её приёмного отца, и их многочисленных друзей, знакомых и родственников. И её собственная жизнь, странная и короткая, которая вот-вот могла оборваться. И жизнь ещё одного человека, сильного, дерзкого, гордого, единственного, с кем у неё могло бы сложиться то, что бывает у людей, и с кем ничего не сложилось.
Он мёртв, сказала себе Сажа. От него ничего не осталось. И она, несомненно, будет мертва, если немедленно не уберётся отсюда. Вон она, граница, в полутора сотнях футов за спиной. Сажа сделала назад шаг, другой. Алые, кровавые цветы при полном безветрии вдруг укоризненно закачали маковками. Он жив, внезапно поняла Сажа. Она знает, что он жив, чувствует, как не раз чувствовала, кто из пасынков Зоны будет жить и кого уже покрестила костлявыми пальцами смерть.
Сажа выдохнула и, сминая маки, ринулась вперёд. Достигла старой границы, здесь плантация заканчивалась, а дальше расстилалась покрытая мёртвой чёрной колючкой безжизненная равнина, упирающаяся по левую руку в развалины, а по правую – в горный хребет.
Сажа остановилась, растерянно переступила с ноги на ногу. Сумасшедшая дура, обругала себя она и добавила других слов, отвратительных, грязных, так, чтобы наотмашь, чтобы по лицу. Слова не помогли, она не в силах была принудить себя повернуть назад. Тогда Сажа стиснула зубы и пошла в глубь Зоны умирать.
«Комариные плеши», бормотала она, шаг за шагом продвигаясь по иссушенной солнцем мёртвой земле. Самое страшное – это «плеши», так все говорили: и Гуталин, и Карлик, и Гундосый Гереш. «Комариную плешь» не разглядеть, она прячется, гадина, маскируется, ждёт. «Плешь» следует обозначать гайками, а у неё и гаек-то никаких нет, у неё вообще ничего с собой нет, кроме навязчивого желания, чтобы свершилось чудо.
Внезапно Сажа почувствовала, что неподалёку справа что-то есть. Она бросилась на землю, прежде чем осознала, зачем это делает. Приподняла голову – тонкие перламутровые нити, изгибаясь и раскачиваясь, перемещались по равнине в сторону хребта. С минуту Сажа завороженно смотрела, как в трёх футах от земли нити сплетаются в кружево, как оно переливается на солнце. А потом в кружеве сверкнула вдруг молния, и здоровенный валун в сотне футов спереди треснул и раскололся.
Вот оно как, думала Сажа, закусив губу и провожая взглядом удаляющуюся от неё перламутровую смерть. Потом она поднялась, отряхнула от земли коленки и заплакала. Решимость ушла, исчезла, убралась за нитями вслед. Куда идти, было неизвестно, и, куда бы она ни пошла, гибель ждала её повсюду.
Где же его искать, растерянно оглядываясь по сторонам, думала перепуганная, заплаканная Сажа. И как? Ведь она здесь для этого, она пришла сюда на поиски своего исчезнувшего призрачного счастья. Найти которое невозможно.
– Ян! – надрываясь, закричала Сажа. – Я-яяяяяяяяяяяяяяяяяяян!
Она замерла, прислушиваясь, и не услышала ничего. Тогда Сажа опустилась на землю и, уткнувшись лицом в ладони, заревела навзрыд. А когда, наконец, отревела и подняла голову, увидела, как по равнине стремительно движется к ней чёрная точка. Сажа вскочила. Заколотилось, забилось от страха сердце. Точка росла, близилась, приобретала очертания и форму, и было видно уже, что это не человек, а покрытый шерстью зверь.
Страх ушёл. Сажа мобилизовалась и приготовилась драться.
Зверь, приблизившись, замер в двадцати шагах. Секунду они смотрели друг на друга, и Сажа вдруг почувствовала, что зверь неопасен, что он пришёл на её крик и нападать не собирается.
Зверь вскинул лапу, в ладони у него полыхнуло, а потом и запульсировало красным. От неожиданности Сажа вскрикнула, отшатнулась, но миг спустя взяла себя в руки и, не отрывая от зверя взгляда, стала смотреть, как красный меняется на розовый, потом на кремовый и, наконец, на матово-белый.
– Ну что же ты, – сказала Сажа. – Что ты от меня хочешь?
Зверь встрепенулся и робкими шажками двинулся к ней, не отводя взгляда чёрных, без зрачков, глаз. Сажа шагнула навстречу, и тогда зверь протянул покрытую бурой шерстью лапу, ухватил Сажу за руку и повлёк за собой.
Она послушно ступила за ним вслед, и зверь отпустил её руку, махнул лапой в сторону горного хребта и, непрестанно оглядываясь, припустил туда. Сажа бросилась за ним вслед. Зверь бежал не по прямой, он менял направление, петлял, иногда даже отступал назад. Не зверь, поняла Сажа. Человек. С осмысленным поведением и гибкой, с широкими бёдрами и узкой талией фигурой. Женщина. Мутантка, такая же, как и я, только… Сажа охнула. Только с мутацией неблагоприятной.
Четвертью часа позже они достигли подножия массивного приземистого холма. Мутантка, не останавливаясь, ринулась вверх по склону, и Сажа без раздумий бросилась за ней вслед. Впереди, в полусотне шагов, лежало на земле что-то пёстрое, оттуда потянуло вдруг страшным, гнилостным смрадом, и Сажа поняла, что перед ней покойник, пролежавший здесь, по крайней мере, несколько дней. Приблизившись, она узнала его. Раскинув руки так, словно хотел обнять, умирая, землю, перед Сажей лежал тот самый страхолюдный индеец, который так и не стал свидетелем на её помолвке. Зажимая ноздри, Сажа обогнула его и в тридцати шагах выше по склону увидела второго, наполовину свесившегося с уступа и так и не выпустившего из мёртвых рук «томми-ган».
Сажа вымахнула на уступ, вгляделась и миг спустя, забыв о том, что на каждом шагу её может перехватить смерть, опрометью понеслась вниз по склону.
Ян полулежал, привалившись спиной к гнутому, похожему на волчий клык камню. Сажа с ходу рухнула перед ним на колени, схватила за запястье, головой приникла к груди. Едва не заорала от радости, когда поняла, что он жив. Вскочила, рывком подняла его, окровавленного, грязного, взвалила на плечи и, пошатываясь под тяжестью ноши, полезла по склону вверх.
– Пить, – прохрипел Ян. – Пить.
Сажа добралась до каменного уступа, бережно опустила его на землю. Задыхаясь от смрада, рывком перевернула на спину убитого с «томми-ганом», отцепила от его пояса флягу и поднесла Яну к губам. Он пил жадно, захлёбываясь, ходуном ходил на выпачканной грязью и кровью шее кадык. А потом он разлепил веки и долго ошеломлённо смотрел Саже в глаза.
– Ты? – еле слышно произнёс Ян. – Зачем ты здесь?
Сажа не ответила. Она вновь подхватила его, взвалила на плечи и двинулась вслед за покрытой бурой шерстью мутанткой, которая брела теперь медленно, терпеливо приноравливаясь к тяжёлым Сажиным шагам.
Они выбрались, когда солнце завалилось уже на западный горизонт. Как и куда исчезла их проводница, Сажа не заметила. Она брела через маковую плантацию, натруженные плечи горели огнём, ноги не слушались, но шаг за шагом из последних сил Сажа выносила из Зоны своё счастье.
Дядюшка Бен, расхристанный, помятый, сидел, опустив голову, на том же месте, где Сажа его оставила.
– Девочка моя… – при виде Сажи прошептал Дядюшка Бен.
Он неуклюже поднялся и заковылял навстречу. Вдвоём они погрузили Яна на заднее сиденье, Сажа без сил рухнула на пассажирское.
– Садись за руль, Дядюшка, – выдохнула она. – Гони! В Хармонт, к Мяснику!
Джеймс Каттерфилд по прозвищу Мясник последний месяц ночевал при клинике. Раненые и покалеченные в героиновой войне поступали в неё плотным и непрерывным потоком. Большинство из них сразу по излечении ждала тюрьма.
– Неожиданная гостья, – сказал Мясник, встретив Сажу в дверях. – Какими судьбами, деточка? Я позвоню сейчас Карлику, чтобы прислал людей, в Хармонте с некоторых пор стало небезопасно.
– Не надо никуда звонить, – отрезала Сажа. – Я привезла пациента, он в машине.
– Кто? – Выражение озабоченности на лице Мясника сменилось профессиональной деловитостью.
– Сталкер. Кличка Джекпот.
– Вот как? – удивлённо поднял брови Мясник. – Мы знакомы, и мне казалось, что Карлик… Неважно. Что с ним?
– Сломал ногу.
– Далеко не самое страшное, с учётом его профессии, – хмыкнул Мясник и кликнул санитаров.
– Мне надо выспаться, – сказала Сажа. – Пожалуйста, не говорите никому, что я здесь.
– Но Карлик… – начал было Джеймс Каттерфилд.
– Карлик подождёт. Скажите, вы знакомы с человеком по имени Стилет Панини?
Мясник нахмурился.
– Я знаком со многими людьми, – уклончиво ответил он. – В чём дело, деточка?
– Я хочу встретиться с ним завтра утром.
Мясник задумчиво пожевал губами.
– Могу я спросить, в чём дело? – осторожно проговорил он.
– Спросить можете. Но отвечу я только завтра. Доктор, если я сейчас не засну, то у вас будет одним пациентом больше.

Стилетом Панини оказался жилистый, сухопарый субъект с острым лицом и колючим недобрым взглядом.
– Ты проиграл войну, – спокойно сказала ему Сажа. – Ещё неделя-другая, и Карлик вас добьёт. В том числе и тебя лично.
Стилет поскрёб подбородок, усмехнулся.
– Допустим, – сказал он. – И что с того?
– Я предлагаю войну прекратить. Ты снимаешь претензии, Карлик отзывает своих людей, дальше живёте как жили.
– Это официальное предложение? – осторожно спросил Стилет.
– Нет. Но осуществимое. Моя жизнь станет гарантом того, что Карлик не возобновит войну до тех пор, пока ситуация будет оставаться стабильной. Жить я буду в Хармонте, в бывшем его доме. Мне понадобится охрана из твоих людей.
Стилет задумался.
– Я очень недоверчивый человек, – сказал он наконец. – И жив до сих пор во многом благодаря этому. Так что, прежде чем согласиться на твоё предложение или отказать, я хочу знать подоплёку. Ты ведь, по сути, предлагаешь стать моей заложницей. Зачем?
– Здесь, в палате, лежит человек. Я хочу, чтобы он прожил ещё много лет. И возможно, чтобы прожил эти годы вместе со мной. Остальное тебя не касается. Этого достаточно?
– Что за человек?
– Сталкер. Ему тоже понадобится охрана, и прямо сейчас.
– Кличка?
– Джекпот.
Стилет Панини присвистнул. Затем поднялся и протянул Саже руку.
– Договорились, – сказал он. – Я должник этого парня. Не волнуйся, я сейчас прикажу, через полчаса мои люди будут здесь. Они с него глаз не спустят.

Карл Цмыг, 39 лет, финансист 
За стол переговоров уселись на нейтральной территории, в придорожном кафе между Рексополисом и Хармонтом.
– Тебе следует благодарить мою дочь, – Карл неторопливо извлёк из пачки сигарету, закурил и выпустил кольцо дыма. – Если бы не она, я бы до тебя добрался.
Стилет Панини кивнул.
– Я совершил ошибку, – признался он. – Думал, тебе слабо будет отказаться от того, к чему долго шёл. Что ж, я был неправ, особенно насчёт Корсиканца с Одноглазым. Но ты за них поквитался, я потерял много своих парней. У тебя есть претензии?
– Почти нет, – Карл затушил сигарету. – У Корсиканца и Одноглазого остались семьи, содержание за твой счёт.
– Договорились. Что насчёт бизнеса?
– Бизнес возобновляем. Мне следовало бы потребовать увеличения доли, ну да ладно, Сажа сказала за меня своё слово, я его назад не беру. Копов и долбаков отзываю. Все мои предприятия в Хармонте с завтрашнего дня возобновляют работу. Ты проследишь, чтобы не было инцидентов, если за последний месяц кто-то с кем-то не поделил кусок.
– Ты сказал, я услышал. Согласен. Что-нибудь ещё?
– Да. Я хочу, чтобы ты знал. Если вдруг с моей дочерью что-то случится, неважно что, пускай даже она случайно подвернёт ногу, я буду расценивать это как акцию с твоей стороны.
Стилет скривил в улыбке тонкие губы.
– Тебе следовало бы родиться итальянцем, Карлик, – сказал он. – Не волнуйся. Я позабочусь, чтобы у неё в Хармонте всё было гладко. Но есть вопрос. Не из любопытства, поверь.
– Верю. Спрашивай.
– Этот парень, Джекпот, что насчёт него? Вдруг случайно подвернёт ногу он, ты тоже будешь считать это акцией с моей стороны?
Карл нахмурился, вытянул из пачки новую сигарету, Стилет поднёс зажигалку.
– Я ещё не решил, – сказал Карл. – Как бы ты поступил на моём месте?
Стилет развёл руками.
– У меня трое, – ответил он. – Франческе скоро шестнадцать, близнецам на год меньше. Если бы с кем-то из них случилось что-то наподобие, я препятствовать бы не стал. Истории Ромео и Джульетты достаточно каждому итальянцу.
– Ладно, – Карл поднялся. – Я ещё подумаю. Пока что пускай сами решают, как жить. Дети, в конце концов, и существуют для того, чтобы создавать проблемы родителям. Я хочу на днях увидеться с Сажей, да и вообще в Хармонте у меня осталась куча дел. Сколько времени тебе нужно, чтобы навести в городе порядок? Копы помогут, если что.
– Неделю, Карлик. От силы полторы.
– Договорились.

Двумя днями позже Носатый Бен-Галлеви доложил, что строительство завершено и Карл может переезжать.
– Прекрасный дом, Карлик, – глядя из окна доставившего чету Цмыг к новому особняку лимузина, похвалила Дина. – Я даже не ожидала, что он будет настолько хорош.
– Тебе построят не хуже, – сказал Карл. – Прямо по соседству.
– Что это значит?
– Под одной крышей мы жить больше не будем, – ответил Карл решительно. – На разводе я не настаиваю, но сплетен за спиной в собственном доме не хочу.
Дина долго молчала. Карл, набравшись терпения, ждал.
– Что ж, – сказала она наконец. – Тогда Арчи останется со мной.
Карл кивнул, выбрался из машины и, не оглядываясь, зашагал по садовой аллее к особняку. Носатый Бен-Галлеви ждал в дверях. Он подал ножницы, Карл перерезал натянутую поперёк входа красную ленту и переступил через порог. Обошёл по кругу первый этаж, поднялся на второй. Осмотром он остался доволен. Дом был сделан на совесть, а в случае надобности мог послужить и крепостью.
– Кое-что хочу тебе показать, Карлик, – сказал Носатый, когда осмотр был завершён. – Мы тут все гадаем, откуда оно взялось.
Карл недоумённо заломил бровь.
– Что «оно»?
– Давай спустимся в сад.
У бассейна между мраморными статуями Ахиллеса и Патрокла возвышался на малахитовом постаменте золотой, с медно-красным отливом шар. Карл не сразу понял, что это такое, а когда понял, изумлённо заморгал, обошёл вокруг постамента и коснулся поверхности шара ладонью. Был шар идеально гладким и приятным на ощупь.
– Откуда он здесь? – спросил Карл.
– Вот-вот, – Носатый Бен-Галлеви хмыкнул. – Хотел бы и я это знать. Валялся себе во дворе. Мы сначала думали, что это Сажа заказала где-то макет, но позвали тут одного яйцеголового. Он говорит, что «шар» настоящий. Ребята даже желания ему загадали.
– И что?
– А ничего. Я попросил, чтоб помог вечером ободрать Гереша в покер. И что ты думаешь? Гундосый раздел меня на пятьсот зелёных за два с половиной часа.
Карл озадаченно покрутил головой.
– Не сам же этот «шар» здесь вырос, – сказал он. – Ладно, пускай стоит, мне нравится. Завтра собери парней, будем справлять новоселье. Никаких посторонних, с вечеринками мы покончили. И вот ещё что: мне понадобится новая секретарша. Лучше Сажи, конечно, никто не справится, ну да что поделаешь. Подыщи кого-нибудь поприличнее.
– Хорошо, Карлик, сделаю.
– Хотя, – Карл щёлкнул пальцами. – Повремени с этим, возможно, я подберу кандидатуру сам.
Карл отпустил управляющего и задумался. С этой войной и историей с Сажей он совсем забросил личные дела. Интересно, соскучилась ли по нему Мелисса. Сам он от разлуки с ней отнюдь не страдал, но возобновить отношения был не прочь. Такая вполне справится с обязанностями секретарши, впрочем, нагружать её он особо не будет, сможет строчить свои статьи, не сходя с рабочего места в приёмной его кабинета.

– У меня нет к тебе претензий, дочка, – сказал Карл неделю спустя. – Жизнь непростая штука, и иногда приходится мириться с её вывертами. Однако нам с тобой нужно обсудить, как быть дальше. Этот твой… – Карл замялся.
– Он не станет брать денег, Карлик. Значит, и я не стану. Ян жуткий упрямец, – Сажа улыбнулась, – я едва его уговорила жить в доме, который ты мне подарил.
Карл посмотрел приёмной дочери в глаза. А ведь она счастлива, понял он. Выражение суровой мужественности исчезло у Сажи с лица, сейчас его дочь выглядела попросту счастливой женщиной, вон даже ямочки на щеках обозначились, когда улыбалась. А ведь её можно теперь без всяких натяжек назвать красивой, пришло Карлу в голову.
– Что, если поступить по-другому, дочка? – с осторожностью спросил он. – Я мог бы предложить ему работу. Без всяких привилегий, раз он такой у тебя принципиальный. Просто работу, достойную мужчины.
Сажа вздохнула.
– Я передам ему, Карлик. Но думаю, что Ян не согласится. Ты бы тоже не согласился на его месте.
– Ты сказала, я услышал, – процитировал Стилета Панини Карл. – Кстати, что у меня в саду делает «Золотой шар»?
Сажа прыснула.
– Я едва не забыла о нём, – сказала она. – А ведь это – мой свадебный подарок.
Карл на мгновение опешил. Потом молча кивнул. Он оценил.
– Пойду, – сказал он. – Но хочу, чтобы ты знала, дочка. В любой момент и что бы ни случилось, ты можешь обращаться ко мне.

Мелисса Нунан залпом, по-мужски, опорожнила рюмку с коньяком, занюхала кулачком и повернулась к Карлу. Он залюбовался ею, обнажённой, и невольно сравнил с Диной. До идеальных Дининых пропорций Мелисса недотягивала. Не в пропорциях дело, подумал Карл. Нагота жены была вызывающе бесстыдна и холодна, словно профессиональная модель выставляла себя напоказ. А обнажённая Мелисса, напротив, сексуальна, без примеси бесстыдства. Ну или почти без.
– Я думала, ты меня бросил, Карлик, – лукаво сказала Мелисса. – И, как обещала, даже не обиделась. Почти.
– Война, – развёл руками Карл. – Когда мужчины воюют, женщины сидят по домам.
– Ты прав, я нет.
Карл хмыкнул.
– Читал я твою статью в «Вестнике», – сказал он. – Как тебе понравился этот тип, героинщик?
– По правде говоря – примитивное животное. Я бы хотела взять ещё несколько интервью, Карлик. У действующего сталкера, во-первых. У начальника полиции, во-вторых, и у какого-нибудь вояки со звездастыми погонами, в-третьих.
Карл на секунду задумался.
– С капитаном полиции проблем не будет, – сказал он. – И с армейским полковником тоже. А вот насчёт сталкера… В Зону за хабаром сейчас мало кто ходит. Выгребли хабар, осталось лишь там, куда не всякий сунется. Впрочем…
– Что «впрочем»? – помогла Мелисса.
– Есть один человек. Мой, можно сказать, родственник. Правда, он не из тех, кто охотно болтает. Ну да ты ведь журналистка, тебе положено уметь развязывать языки. Кстати, а почему ты журналистка?
Мелисса вновь налила себе в рюмку коньяку, залпом выпила и на этот раз не стала занюхивать, а изящно откусила от плитки чёрного шоколада.
– Ты знал моего отца, Карлик, – сказала она. – А я – практически нет. В детстве видела, может быть, пару раз, он тогда не слишком задумывался над тем, что у него есть дочь. А потом он однажды приехал и поселился неподалёку. Ну и занялся, – Мелисса фыркнула, – моим воспитанием. Так что я сбежала как можно дальше от него, едва выдалась такая возможность. Поступила в Оксфорд, закончила там факультет журналистики. Вернулась. Где сейчас отец, не знаю. Вот, собственно, – Мелисса улыбнулась, – и вся, хмм, девичья история.
– Понятно. Что, если я предложу тебе другую работу?
Мелисса перестала улыбаться, лицо её стало сосредоточенным и хмурым.
– Сейчас угадаю. Твоей секретаршей?
Карл закатил от притворного восторга глаза и поаплодировал.
– Браво, ты ещё и прорицательница. Так что скажешь, прорицательница?
– Нет.
– Почему? Ты можешь брать свои интервью, сколько заблагорассудится.
– Не в этом дело, Карлик, – Мелисса сдула со лба прядь светлых волос. – Я – свободная женщина, милый. А должность секретарши подразумевает зависимость от тебя. Вот если тебе понадобился бы, скажем, толковый администратор или распорядитель, я б тогда подумала. И вообще, я, возможно, вскоре выйду замуж.
– Вот как? – Карл не сумел сдержать ноток разочарования в голосе. – Что ж, поздравляю. И за кого же?
Мелисса расхохоталась.
– Карлик, – сказала она, – мне приятно, что ты ревнуешь… За подающего надежды учёного. Но я пока не решила. И кроме того, есть ещё одно обстоятельство.
– Какое же?
Мелисса подмигнула и нарочито грубо, сопроводив слова непристойным жестом, выдала:
– Милый, трахать ты меня можешь в любом статусе, в любой позе и в любое время. Устроит ли тебя?

Ян Квятковски, 33 года, без определённых занятий 
За зиму сломанные кости срослись, костыли получили отставку. Ян теперь ходил, опираясь на клюку. Он вырыл две тысячи зелёных, закопанные под елью с расщеплённым стволом, и рассчитывал, что денег хватит до лета.
Ян был счастлив. Он даже не подозревал раньше, что счастье – это не просто когда жив и не под прицелом, а когда рядом есть другой человек, и ты счастлив уже потому, что жив и не под прицелом он.
Взрывная, гордая и сильная Сажа рядом с Яном становилась нежной, женственной и покорной. Она называла мужа Яником, как мама и брат в детстве. И носила его на руках, в первые дни после выписки из клиники ещё и в буквальном смысле. Поначалу Ян смущался и даже дулся, отказываясь от утреннего кофе в постель, обедов с доставкой на сервировочном столике и прочих знаков внимания от молодой жены, полагающихся мужчине, самцу и ночному тирану. Потом понемногу привык, и всякий раз при виде энергетическим вихрем носящейся по дому Сажи у него становилось тепло на сердце, а улыбка сама собой растягивала губы.
– Не ожидал? – спросила Сажа, взъерошив Яну волосы после того, как в первый раз они стали близки. – У меня никого не было, и я ничего не умею, Яник. Ничегошеньки. Тебе придётся учить меня.
Ян признался, что не ожидал, а от роли учителя отказался – в его предыдущем опыте превалировали скорострельные, спортивные, можно сказать, отношения на одну ночь. Вопреки опасениям, Сажа обрадовалась, сообщила, что учиться они будут вместе, и уже на следующий день приволокла стопку дискеток с фильмами фривольного содержания и здоровенную книгу, от иллюстраций в которой Ян всякий раз непроизвольно краснел.
– Что, если мы назовём нашего первенца Гуталином? – спросила Сажа однажды. – А имя для девочки придумаешь ты, хотя я бы проголосовала за Ваксу.
Ян ответил, что вопрос важный, что надо над ним подумать и что не к спеху.
– Дурачок, – рассмеялась Сажа. – Ещё как к спеху. Впрочем, месяцев шесть на раздумья у нас ещё есть.
– Шесть месяцев? – озадаченно повторил Ян. – В смысле…
Он хлопнул себя по лбу и расхохотался вслед за женой.
– Мясник сказал, что будет разнополая двойня, – Сажа выполнила танцевальный пируэт. – Знаешь, Яник, меня почему-то с детства интересовало, какими будут мои дети. Я немного почитала на эту тему. Так вот, имена Вакса и Гуталин им должны подойти.
Ян задумчиво поскрёб подбородок.
– Не стоит загадывать, – сказал он. – Зона… Ты не хуже меня знаешь, какими бывают дети сталкеров. А у нас с тобой дурная наследственность с обеих сторон.
– Знаю, – Сажа уселась на пол и положила голову Яну на колени. – Помнишь тот день, когда ты принёс мне свадебный подарок?
– Трудно забыть, – улыбнулся Ян.
– Я тогда попросила «Золотой шар». Как только увидела. Чтобы у нас были дети. И чтобы они… Ну ты понимаешь.
Ян заплёл пальцы в тугие, вьющиеся Сажины волосы.
– Я много думал об этом, – сказал он. – Чему или кому обязан тем, что не раз выжил там, где любой другой бы отдал богу душу. Я тоже просил «Золотой шар». В тот день, когда мы с покойным Киприотом его взяли. Я хотел жить, очень хотел жить после всего, что было у меня в юности. Но Киприот стоял тогда рядом со мной и тоже наверняка просил. Он пережил свою просьбу на два часа. Потом, в тюрьме, я прочитал множество всякой всячины, которую писали о «шаре» учёные. Большинство из них полагали, что он нефункционален. Но была статья одного русского, не помню уже, как его звали. Так вот: тот считал, что «Золотой шар» выполняет желание того, кто загадал его первым. Я думаю, этот русский был прав. Взять хотя бы хармонтскую историю со Стервятником и Рыжим Шухартом.
Сажа долго молчала. Потом сказала негромко:
– Я всё равно верю, Яник. Верю, что у нас с тобой будут совершенно нормальные и замечательные дети. В крайнем случае, с благоприятной мутацией.
– Ладно, – Ян наклонился и поцеловал жену в лоб. – Есть ли в этом доме что-нибудь пожрать для временно нетрудоспособного сталкера?
Сажа умчалась на кухню, а Ян, улёгшись и засунув руки под голову, задумался. Зона явно благоволила к ним двоим. Ну, допустим, его невероятное везение можно объяснить работой «Золотого шара». Но чем тогда объяснить, что повезло Саже? Она дважды прошла через стелющийся по склону Чёртова ущелья «жгучий пух», один раз с ним, с Яном, на плечах. Правда, Сажу вело то несчастное слабосильное существо, с головы до ног покрытое бурой шерстью. Оно же тестировало Сажу чем-то круглым, зажатым в ладони, так же, как до Сажи тестировала Яна. Существу этому Зона, видать, нипочём, и, если допустить, что тест они с Сажей прошли, получается, что им как бы выдали подорожную. Временную. Остаётся понять, кто выдал. Если «шар», то существо ни при чём. Тогда получается… Ян зажмурился и резко помотал головой. Ничего не получается – он запутался. Зона не поддавалась никаким логическим выкладкам, это он знал давно. И тем не менее какая-то скрытая логика во всём, что с ним происходило и происходит, явно была.

Дверной звонок задребезжал, когда Ян был в доме один – Сажа накануне уехала в Рексополис навестить Карлика. Отношения с ним были единственным камнем преткновения в семье. Принимать помощь от Карлика Ян отказывался категорически, так же, как и общаться с ним. Саже приходилось разрываться между приёмным отцом и мужем, проявляя при этом изрядную деликатность по отношению к обоим.
Опираясь на клюку, Ян спустился по лестнице в холл, отпер входную дверь и обнаружил на пороге миниатюрную, светловолосую девушку с зелёными глазами и ямочкой на подбородке.
Ян поздоровался и осведомился, чем обязан.
– Я от Карлика, – приветливо улыбнулась визитёрша.
– Нелучшая рекомендация, – буркнул Ян. – Входите. Что нужно от меня Карлику?
– Ему? – удивилась гостья. – Думаю, что ничего. Это ведь я пришла к вам, а не он. Я журналистка, вот, взгляните, – она протянула визитную карточку. – Независимый репортёр, таких, как я, ещё называют стрингерами.
«Мелисса Нунан», – хмурясь, прочитал Ян. Имя ни о чём ему не говорило.
– И всё-таки, чем обязан? – вновь поинтересовался он.
– Я хотела бы взять у вас интервью. Это ведь вы Джекпот?
– Когда-то меня так называли.
– Мне приходилось частенько слышать ваше прозвище, причём не когда-то, а совсем недавно, – по-свойски подмигнула посетительница. – Послушайте, Джекпот, а выпить у вас есть или вы так и будете держать меня тут в трезвости?
Ян хмыкнул и захромал к встроенному в стену бару. Выпивка осталась в доме ещё от прежнего хозяина, они с Сажей ни разу к ней не притрагивались.
– Из меня плохой бармен, – сказал Ян, изучая этикетки. – Жена прекрасно смешивает коктейли, но её сейчас нет.
– Никаких коктейлей, – решительно заявила Мелисса Нунан. – Стопку водки. Можно скотча или коньяку. И что-нибудь закинуть в рот, хотя последнее и необязательно.
Она уселась за стол, залпом опорожнила поднесённую Яном рюмку, занюхала кулачком и отодвинула в сторону блюдце с крекерами.
– Меня учил так пить один русский, – сказала Мелисса, уловив удивление на лице хозяина. – После первой русские не закусывают.
Ян понимающе кивнул, вновь проковылял к бару и вернулся с початой бутылкой водки.
– Спасибо, – визитёрша извлекла из сумочки блокнот и небрежно бросила его на стол. – Я обычно не записываю и надеюсь на память, – объяснила она. – Это на всякий случай, если вдруг будут какие-нибудь сложные термины.
– Не волнуйтесь, терминов не будет, – сказал Ян твёрдо. – Потому что я не намерен давать никакого интервью, вы уж меня простите.
Журналистка потянулась к бутылке, плеснула в рюмку, вновь залпом выпила и на этот раз закусила хрустящим хлебцем.
– Почему? – бросила она.
– Мне не нужна популярность.
– Но она нужна мне.
Ян, скрестив на груди руки, с любопытством заглянул Мелиссе Нунан в глаза. Попытался определить, импонируют ли ему бесцеремонность и напор этой особы или, наоборот, раздражают. Определить не удалось.
– Вы считаете, для меня это достаточный аргумент? – спросил Ян.
Мелисса улыбнулась, отвела взгляд и принялась рассматривать потолок.
– Хочешь? – вопросом на вопрос небрежно ответила она.
– Простите? – невольно смутился Ян.
– Ну что тут непонятного? Сталкеров почти не осталось, как объяснил мне Карлик. Ты действующий сталкер, и…
– Я не действующий, – резко прервал Ян. – И потом, не припоминаю, чтобы мы были с вами на «ты».
– Нельзя быть таким букой, – Мелисса Нунан вновь наполнила рюмку, но пить не стала. – Я не слепая: вижу, что ты перенёс травму, на одной ноге по Зоне не побегаешь. Но ты непременно опять пойдёшь туда, если то, что о тебе говорят, правда. Я хочу задать тебе несколько вопросов и получить ответы, только и всего. За услуги я привыкла расплачиваться. Можешь поиметь меня прямо здесь, на столе, или, если хочешь, поднимемся в спальню. Тебе понравится, это я могу гарантировать. Я вовсе не распущенная девка и не проститутка, поверь, но смотрю на такие вещи легко. В конце концов, секс самое естественное, что может произойти между мужчиной и женщиной. Или, может быть, ты повредил не только ногу, а мм?..
Ян рассмеялся. Мелисса удивлённо посмотрела на него, осушила третью по счёту рюмку и добавила:
– Заботишься о конфиденциальности? Твоя жена не узнает, не бойся. Впрочем, что я тебя уговариваю. Да или нет?
Ян поморщился. Неужели я стал ханжой, думал он, глядя на закинувшую ногу на ногу журналистку. Удовольствие она, видите ли, гарантирует. И наверняка права, удовольствие он получит, а с жены не убудет.
– Нет, – решительно сказал Ян. – Не потому, что ты мне не нравишься. Просто – нет.
– Что ж, – Мелисса Нунан поднялась. – Если передумаешь, моя визитка у тебя есть.
Ян запер за ней дверь. Хорошая у нас пресса, думал он, хромая по лестнице на второй этаж. Независимая.

К концу марта холода пошли на убыль. Снег в Хармонте стаял, а в предместьях еще доживал последние дни, залежавшись на огородах белёсыми островками с грязно-серой ледяной коркой.
Перелом зажил, Ян еще едва заметно прихрамывал, но клюка отправилась уже в отставку вслед за костылями.
Пару раз наведывался в гости Стилет Панини, болтал на кухне с Сажей и намекал, что в его бизнесе место для Яна всегда вакантно.
– Кто знает, как оно обернется, Джекпот, – рассуждал Стилет, потягивая смешанный Сажей коктейль. – На кольце-то поспокойней будет, чем там, куда ты ходил. Хотя и на кольце, конечно, люди гробятся. А с женой тебе, Джекпот, повезло. Не каждый может похвалиться, что остановил войну.
Насчёт жены Ян соглашался, от участия в героиновом бизнесе отказывался. Он сам толком не знал почему. Если сталкера ловят с поличным, его сажают в тюрьму. Аналогично поступают и с героинщиком. Была, однако, разница между запрещённым к выносу из Зоны хабаром и также запрещённым наркотическим сырцом. И дело было даже не в том, что сроки сталкерам и героинщикам давали разные. А в чём, Ян не брался сформулировать. Интуитивно разницу он понимал, но на человечество в целом было ему плевать, хотя бы потому, что, кто захочет отравить себя героином, тот и так это сделает, без всяких скидок на поставивших ему порошок деляг.
По весне зачастили к Яну и коллеги. Приходил Косой Дрекслер, хмурый здоровила-немец с глядящими в разные стороны глазами. Говорил, что наслышан, что уважает, и предлагал ходку в Первый Слепой квартал. Уверял, что знает туда тропу, но одному по ней не пройти, и двоим тоже не пройти, но если прихватить с собой «отмычку», то пройти можно, и взять там столько, что до конца жизни хватит.
Вслед за Дрекслером визит нанёс Голландец Ван Камп, тощий, с козлиной бородкой и дёргающейся от тика щекой юнец. Намекал, что знает людей, готовых заплатить немалые деньги за склянку с определённого сорта содержимым. Гарантировал, что люди надёжные и согласные брать столько, сколько дадут, хоть железнодорожный контейнер, на вес.
Заглянул также старый, сутулый, почти слепой, с трясущимися от пьянства руками Креон Мальтиец. Этот ничего не предлагал, а сидел молча, одну за другой опрокидывая поднесённые Сажей стопки. Потом сказал:
– Смотри на меня, Джекпот. Внимательно смотри. Тебя то же самое ждёт, если не завяжешь. Зона – она такая. До поры до времени она даёт, а потом забирает, с лихвой. Ты запомни мои слова, Джекпот, как следует запомни.
Ян обещал помнить и с облегчением вздохнул, когда старый сталкер убрался прочь. Ни Косому, ни Голландцу согласия он не дал.
«Доклады Международного института внеземных культур» Ян теперь выписывал и просматривал ежемесячник сразу по получении. Походило на то, что хабар, стыдливо называемый в «докладах» «объектами», истощился во всех шести Зонах посещения одновременно. Синхронное поведение Зон учёные отмечали уже давно, со времён одиннадцатилетней давности расширения, которое произошло во всех шести с разницей в несколько дней. Повышенная активность Зон непосредственно перед расширением также была диагностирована во всех шести. А вот сопутствующие расширению подземные толчки были замечены только в Сибири и в Океании. Ян знал почему – в остальных четырёх, включая хармонтскую, накануне расширения в Зоне не было сталкеров, а если были, информацией делиться они не стали.
Последний, апрельский номер «докладов» Ян проглядывал, устроившись на диване в гостиной рядом с прикорнувшей к нему Сажей. Ничем особенно интересным номер от собратьев не отличался. Ян бегло ознакомился с новыми версиями касательно «объекта 77-Б», сиречь «пустышки», «объекта 291-А», то бишь «браслета», и остановился на статье о свойствах неизвестного ему «объекта 132-С». Была статья проиллюстрирована графиками и диаграммами, а в конце ещё и десятком цветных и черно-белых фотографий. Графики вместе с диаграммами Ян проигнорировал, а самой статьёй неожиданно увлёкся. Добравшись до середины, где описывался визуальный эффект, свойственный «объекту 132-С», помещённому в человеческую ладонь, Ян сосредоточился и, дочитав до конца, разбудил задремавшую у него под боком Сажу.
– Взгляни, – попросил он. – Не тот ли это кругляк, что мы оба видели в руке у волосатой мутантки?
Сажа подтвердила, что, по её мнению, тот. Тогда Ян закурил и прочитал статью вновь, очень внимательно и подробно. Автор её, тот самый Ежи Пильман, на имя которого Ян обратил внимание ещё тогда, в тюрьме, высказывал не лишённое остроумия предположение, что объект, называемый в просторечье «рачьим глазом», служил пришельцам для распознавания противника наподобие земному электронному устройству распознавания «свой-чужой». От дальнейших выводов автор воздерживался, однако прилагал любопытную статистику. Будучи протестирован на полутора тысячах наугад отобранных граждан, «рачий глаз» сменил цвет с красного на матово-белый всего лишь единожды – на ладони самого автора статьи.
Ян затушил сигарету и вгляделся в ряд идущих понизу страницы фотографий. На большинстве из них был запечатлён сам «объект 132-С» в разных ракурсах, в натуральную величину и с увеличением. На последнем же снимке «рачий глаз» умостился на ладони исследователя, и можно было воочию убедиться, что цвет «глаза» белый. Ян убедился и перевёл взгляд на лицо исследователя. И обмер.
С минуту он приходил в себя. Затем протёр глаза и впился в фотографию взглядом.
– Что с тобой? – подскочила Сажа. – Тебе плохо?
Ян разжал пальцы, ежемесячник выпал и грянулся разворотом об пол.
– Мне кажется, – нетвёрдым голосом сказал Ян. – Кажется, что… Я думал, он погиб.
Сажа с испугом смотрела ему в глаза.
– Что кажется, Яник? Кто погиб?
– Мне кажется, я только что нашёл своего пропавшего брата Ежи.

Мелисса Нунан, 22 года, журналистка 
Капитан полиции Ленни Уильямс, развалившись в кресле и сложив руки на пивном брюшке, пристально разглядывал Мелиссу небесно-голубыми ангельскими глазками.
– Я не даю интервью неизвестным мне лично репортёрам, – сказал он. – И известным предпочитаю не давать. Карлик мой хороший знакомый, но одной рекомендации от него недостаточно, чтобы я нарушил свои принципы.
Мелисса, закинув ногу на ногу и игриво улыбаясь, смотрела на него и едва сдерживала брезгливость и ненависть. Животное, думала она, жирное откормленное животное. Корыстолюбец, вор, сибарит, коррумпированная дрянь. Сидит на своём месте прочно, как разросшаяся, запустившая в ткань города метастазы злокачественная опухоль. Протащил в мэрии постановление снести краеведческий музей и на его месте отгрохал себе домину с фасадом, выходящим на площадь Кирилла Панова. Внаглую отгрохал, кичась неуязвимостью и безнаказанностью. По городу разъезжает в «роллс-ройсе» индивидуальной сборки и тоже ничуть не таясь.
Нет, нет и нет, думала Мелисса, глядя на самодовольную раскормленную рожу. Этот человек нужен ей, даже необходим, но она не сможет заставить себя. Не выдержит. Никакого спиртного не хватит, чтобы заглушить отвратное, гадливое, мерзостное чувство.
– Впрочем, – капитан Уильямс щёлкнул пальцами, словно вспомнил что-то, надёжно и давно забытое. – Иногда я делаю исключения.
– Да? – придав лицу заинтересованное выражение, спросила Мелисса. – И в каких же случаях?
– Ну, например, если репортёр вызывает у меня личную симпатию, как близкий, так сказать, по духу человек, который способен понять, так сказать, разделить тяготы.
Чтоб тебе сдохнуть, гадина, обворожительно улыбаясь, твердила про себя Мелисса. Тяготы с тобой разделить, свинья? Она внезапно закашлялась, ей показалось, что её сейчас стошнит.
– Извините, – справившись, сказала она вслух. – Так что вы говорили о близких по духу людях?
– Завтра суббота, – вальяжно сообщил капитан. – Я, так сказать, на отдыхе. Мы могли бы поехать с вами, например, на природу. Скажем, на Чёрное озеро, у меня там есть небольшое бунгало неподалёку от берега. И познакомиться, так сказать, поближе.
Мелиссу передёрнуло, она едва сдерживалась, чтобы не запустить украшающую стол в капитанском кабинете бронзовую статую Немезиды в эту раздувшуюся самодовольную рожу. Надо соглашаться, твёрдо сказало её второе «я» – сросшийся, сроднившийся с нею служебный долг. Ты на работе, девочка. Это попросту часть твоей работы. Грязной, трудной, опасной, но кто-то должен её выполнять.
«Быть шлюхой?! – мысленно заорала на свою тайную сущность Мелисса. – Это ты называешь работой?! Ложиться под каждое дерьмо?! Эта полицейская жаба хуже героинщика, хуже мерзавца Карлика, хуже всех!»
Второе «я» замолчало. Мелисса судорожно вонзила накрашенные ногти в ладони, пытаясь телесной болью выдавить ту, которая в душе. Как же она иногда ненавидела свою работу, свою роль холодной шлюхи, свою внешность и манеры – нарочитые, гипертрофированные манеры доступной девки, притягивающие к ней весь этот сброд. Как угодно, но провести день с этим чудовищем в форме она не в силах, она умрёт от отвращения и гадливости.
– Завтра я занята, – выдавила из себя Мелисса. – Но…
Капитан, сцепив на брюхе волосатые жирные ручищи, ждал.
Антон был другим, отчаянно думала Мелисса. И Ежи не такой. И всё. Только эти двое во всём богом проклятом городе. Боже, как же ей осточертело, обрыдло похотливое, самоуверенное дерьмо!
– …твой кабинет запирается, капитан? – изнемогая от ненависти к самой себе и перейдя на «ты», спросила Мелисса.
– Да, разумеется.
– Ну так запри его.
Она поднялась и начала с ожесточением раздеваться.
А ведь это придётся проделывать часто, думала Мелисса минутой позже, опёршись руками о стол, задыхаясь от накатывающего из-за спины запаха пота и содрогаясь от толчков вторгающейся в неё плоти. Если я решу здесь остаться, то… Ладно, пускай не часто, но всякий раз, когда что-нибудь понадобится от этой жирной похотливой свиньи. Боже мой, скорее бы уже это кончилось.
Выбравшись из полицейского управления, Мелисса всё ещё чувствовала на себе нечистые волосатые лапы. Ей казалось, что испарения пота и мужской секреции окутали её грязно-серым смердящим облаком. Мелисса заозиралась и побежала через дорогу к нарядному, сияющему позолотой зданию «Метрополя».
– Номер на два часа, и как можно быстрее, – выпалила она в лицо портье. – Поторопитесь, я неимоверно спешу.
Забравшись под душ и с ожесточением смывая, соскабливая с себя похоть и грязь, Мелисса старалась думать о Ежи. О том, что завтра вечером у неё свидание с ним, что он будет нежен, заботлив и предупредителен, что она сможет расслабиться, затолкать своё второе «я» вовнутрь, забить его там, закупорить, всадить в рот ему кляп. И забыть на время о том, что Ежи тоже часть её грязной, трудной и опасной работы.

Какой же здесь особый, специфический запах, думала Мелисса, медленно взбираясь по лестнице на второй этаж юридической конторы «Корш, Корш и Сайкак». Отец что-то говорил об этом запахе, почему-то он думал, что это важно, но, почему именно, Мелисса не помнила. Она выбралась с лестничной клетки в тёмный, крытый прохудившимся ковром коридор. Символично, подумала она: дюжину лет назад отец шёл по этому самому ковру «на ковёр» к начальству. Теперь по нему ступала она.
В приёмной блондинистая секретарша самозабвенно стучала по клавишам. Интересно, это та же самая, думала Мелисса, всматриваясь в постное, бесцветное, лишённое признаков возраста рыбье лицо.
– У себя? – спросила Мелисса.
Секретарша, не отрываясь от клавиш, кивнула, и Мелисса прошла в кабинет. Господин Лемхен был у себя. Сколько же ему, сделав книксен, попыталась определить Мелисса. Наверняка за семьдесят и, видимо, ближе к восьмидесяти. Этот нас всех переживёт, говорил отец. Всех похоронит и спишет. Дело своё господин Лемхен, однако, знал. И людей, по всей видимости, знал, потому и держался ещё на должности, прикипел к начальственному креслу, приржавел к нему тощим служивым задом.
– Садитесь, – старчески прокряхтел господин Лемхен. – Располагайтесь.
Мелисса присела на край древнего, с кургузой обивкой казённого стула. Мрачные, плотно задёрнутые шторы, низкий потолок, куцая и ветхая доисторическая мебель делали кабинет господина Лемхена похожим на склеп. С вампиром, мысленно усмехнулась Мелисса, глядя на прямоугольное, морщинистое старческое лицо с дряблыми щеками и влажными собачьими глазами.
– Докладывайте, – велел господин Лемхен.
– С чего начать, сэр?
– С самого важного.
– Хорошо. Карлик Цмыг предложил мне должность секретарши. Я, разумеется, отказалась.
Господин Лемхен утёр слезящиеся старческие глаза носовым платком.
– Скажите, что вы думаете о нём?
– Я изложила свои соображения в последнем отчёте, сэр.
– Не надо называть меня сэром, – господин Лемхен недовольно поморщился. – Субординация Центрального разведывательного управления уместна в школе, а на работе мы привыкли обходиться без неё. Ваш отчёт я, разумеется, изучил. Но меня сейчас интересует, что вы думаете о Карлике Цмыге неофициально, как… – господин Лемхен на секунду замялся, – в какой-то степени близкий ему человек.
Ну и формулировочка, с отвращением подумала Мелисса. «В какой-то степени», надо же, как вывернулся, старый хрыч.
– Я считаю, что это страшный человек, – сказала она вслух. – Очень умный, расчётливый, решительный и умеющий ладить с людьми. Прекрасный организатор и прирождённый лидер, окружил себя исключительно преданным лично ему персоналом. Абсолютно беспринципный, если дело не касается его родственников или друзей, и достаточно принципиальный в противном случае. Целеустремлённый, изворотливый, циничный, жестокий. В то же время заботливый отец, верный друг и надёжный партнёр. Пожалуй, всё.
Господин Лемхен поаплодировал.
– Очень неплохо, – сказал он. – Скажите, если бы возникла необходимость устранить Карлика, как бы вы поступили?
– Вы имеете в виду… – на секунду растерялась Мелисса.
Господин Лемхен вздохнул.
– Физически, – сказал он жёстко. – В школе этому не учат, но иногда нам приходится идти на крайние меры, если интересы общества того требуют.
– Я шлёпнула бы его. Не задумываясь и без сожаления.
С полминуты Господин Лемхен молча смотрел визави в лицо. Потом сказал:
– Знаете, я был не очень высокого мнения о вашем отце, думаю, он вам говорил. Но в одном он явно преуспел: вырастил себе хорошую смену.
– Спасибо, – искренне поблагодарила Мелисса. – Последнюю фразу ему было бы приятно услышать.
Старый волчара прав, подумала она. Чувство долга и патриотизм отец вбил, вколотил в неё. А личные качества нет. Отцу мешала природная, врождённая, порядочность, в том смысле, в котором он её понимал. Для неё же порядочность, если речь идёт об интересах дела, – пустой звук.
– Хорошо, – сказал господин Лемхен. – Что по сталкерам?
– Я ведь ими особо не занималась, – придав голосу удивлённое выражение, ответила Мелисса. – Моим заданием был Карлик.
– Меня интересует Джекпот Квятковски.
– Ах, этот, – Мелисса прикусила губу. – Оправляется после травмы. Женился на Саже Цмыг, ну это вы наверняка знаете. На контакт со мной не пошёл.
– Ни на какой? – глядя в сторону, уточнил господин Лемхен.
Выражался бы уже прямо, старый ханжа, с брезгливостью подумала Мелисса.
– Джекпот от интимной связи со мной отказался, – бросила она. – Что-нибудь ещё?
– Ладно, – господин Лемхен поиграл над столом шариковой ручкой. – Давайте перейдём к основному вопросу. Что вы решили?
Мог бы с этого и начать, огорчённо подумала Мелисса. Через полтора месяца практика у неё заканчивается. Она может отсюда уехать и навсегда забыть этот богом проклятый город, этих людей, на каждом из которых стояла наложенная Зоной печать, это амплуа практичной, напористой и доступной девки.
– Я остаюсь, – сказала Мелисса бесстрастно. – Если, конечно, устраиваю вас как агент.
Господин Лемхен поднялся. Обогнул стол и протянул ей руку.
– Я надеялся на это, – признался он. – И буду хлопотать о присвоении вам офицерского знания досрочно. Фактически, в следующем году можете на него рассчитывать. Если я не доживу до следующего года, о вашем офицерстве позаботится мой преемник.
– Спасибо, – сказала Мелисса, пожимая оказавшуюся неожиданно крепкой старческую ладонь. – Вы непременно доживёте.
– До самого конца я не рассчитываю, – махнул рукой господин Лемхен. – Наша работа длится годами, конечного результата я не увижу. Зато доживёте и увидите его вы, и это будет правильно. Ладно, давайте вернёмся к практике. Ваши полномочия расширяются, заниматься вам придётся не только Карликом и его окружением. В частности, меня на сегодня больше остальных-прочих интересуют двое: Джекпот Квятковски и Стилет Панини. На свободе им делать нечего – ни тому ни другому.
– Принято, – Мелисса кивнула. – С Джекпотом будет непросто, а к Стилету подход у меня есть.
– Я читал ваше интервью. Кто этот тип?
– Да так, третьеразрядный уголовник. Но кое-что о Стилете он знает.
– Ладно, – господин Лемхен благосклонно осклабился. – Вам понадобится прикрытие, надёжное, на годы. Есть какие-нибудь соображения?
– Есть, – Мелисса энергично кивнула. – Я собираюсь замуж. Кандидата зовут Ежи Пильман, он приёмный сын нобелевского лауреата Валентина Пильмана. Перспективный, честолюбивый, лояльный, житейски недалёкий. Немного вспыльчивый, но с этим я справлюсь. Карлик в курсе.
– Прекрасно, – похвалил господин Лемхен. – В карьерном плане мы ему немного поможем. Он уже сделал вам предложение?
Мелисса расхохоталась, весело и задорно.
– Полноте, – отсмеявшись, сказала она. – Предложение я вполне способна сделать сама.

Ежи Пильман, 26 лет, аналитик хармонтского филиала Международного Института Внеземных Культур 
На выходе из мэрии Ежи, придержав под локоть невесту, радостно помахал брату, едва различимому за чудовищных размеров охапкой цветов. Месяц назад завлаб смущённо похлопал Ежи по плечу и сказал, что к нему там пришли. На вопрос, кто пришёл, завлаб не ответил, и Ежи, недовольно ворча, что оторвали от дел, сбежал по лестнице на первый этаж. Он не сразу узнал в кряжистом, плечистом здоровяке пропавшего и оплаканного полтора десятка лет назад брата. А когда узнал, ноги предательски дрогнули, подломились в коленях, и Яну пришлось подхватить Ежи, чтобы не дать упасть…
Ежи повёл опустившую очи долу Мелиссу вниз по ступенькам. Жена брата, высоченная, на голову выше мужа, угольно-чёрная красавица со странным именем Сажа, первой обняла и поцеловала невесту. Для этого она согнулась чуть ли не вдвое, потом выпрямилась и, улыбаясь, отошла в сторону, чтобы дать дорогу другим. Ежи невольно залюбовался грацией, с которой передвигалась его новоиспечённая невестка, несмотря на явно заметную шестимесячную беременность.
Ян, не без труда выпростав из-под цветочной охапки ладонь, пожал Ежи руку. Он почему-то выбор брата не одобрял, молчаливо не одобрял, и отношения с будущей невесткой у Яна отчего-то сразу не заладились. Множество раз Ежи казалось, что Ян собирался ему что-то сказать, что-то важное, но по неизвестным причинам не решался. В результате Ежи стал списывать неодобрение брата на ту самую нарочитую практичность Мелиссы, с которой сам он успел смириться.
Через неделю после свадьбы Ежи позвал брата в «Боржч» для серьёзного разговора.
– Ты мог бы работать в лаборатории, – сказал Ежи, – вместе со мной. Для начала лаборантом, а там и начальником полевой группы, тем более, таковую собираются вот-вот организовать. С твоим опытом эта должность, считай, тебе обеспечена.
Ян задумчиво повертел вилкой над тарелкой с бифштексом.
– Я уголовник, – сказал он. – Отсидевший десять лет за убийство. Меня и на порог к вам не пустят.
– Далеко не факт, – возразил Ежи. – Трудности будут, конечно. Знаешь, покойный Валентин сумел отправить меня учиться в Гарвард, в обход всех и всяческих законов об эмиграции. Это было потруднее, чем устроиться в Институт лаборантом. Я, конечно, не Валентин, но…
– Ну допустим, – прервал Ян. – И много надо мной будет начальства?
– Начальства всегда хватает, – хохотнул Ежи. – В желающих покомандовать у нас дефицита нет и никогда не было. Ничего, привыкнешь. Подходи завтра в лабораторию, я выпишу тебе пропуск. Надо же с чего-то начинать. Приглядишься, посмотришь на обстановку, с завлабом познакомишься, он нормальный дядька, только немного не от мира сего. К тому же насчёт «рачьего глаза» нам нужно поговорить. Да и вообще.

– Знаешь что, – задумчиво проговорил Ежи на следующий день. – Расскажи мне, пожалуйста, ещё раз. В подробностях. Всё, что относится к «глазу», к «Золотому шару» и к тому существу с бурой шерстью.
Он забрал у Яна «рачий глаз» и упрятал в сейф. На ладони брата тот, как и ожидалось, запульсировал красным, но пару минут спустя стал матово-белым.
Ян принялся рассказывать. Ежи, подперев обоими кулаками подбородок, не перебивал. Когда Ян закончил, он некоторое время сидел недвижно, затем поднялся и заходил по лабораторному кабинету.
– Оно молчало? – спросил Ежи. – Не издавало никаких звуков? Ну, это существо.
– Никаких, – подтвердил Ян. – Такое впечатление, что беседовать оно пыталось глазами.
– Понятно. Ты говорил, что если не брать в расчёт шерсть, оно напоминало человеческую женщину. У него были различимые половые признаки?
– Видимо, да, – замялся Ян. – Знаешь, я не рассматривал, не до того было. Да и видел я её всего ничего. Надо спросить Сажу.
– Угу, – кивнул Ежи, – позвони ей и спроси. А я пока тоже позвоню в пару мест.
Через полчаса он с довольным видом отодвинул от себя телефонный аппарат. В ответ на слова брата, что Сажа подтвердила наличие у существа плохо развитых вторичных половых признаков, торжествующе кивнул и сказал:
– Вот какая картина получается, Яник. С достаточной определённостью можно утверждать, что существо это не кто иная, как пропавшая без вести незадолго до расширения Зоны Мария Шухарт, дочь Рыжего Рэдрика. «Рачий глаз», который Рэдрик вынес из Зоны, теперь у неё. Там, в Зоне, Мария (кстати, родители называли её Мартышкой) ныне и живёт. По словам пары-тройки свидетелей, незадолго до исчезновения Мартышка перестала говорить, так что всё сходится. Остальное гипотезы.
– Давай, – подмигнул Ян. – Послушаем гипотезы.
– Я предполагаю, что Зона снабжает Марию Шухарт всем необходимым для безвылазного существования в ней, и в первую очередь пищей. Думаю, что питается та неким видом производимой Зоной энергии, потому что органические, пригодные в пищу вещества там отсутствуют. Также предполагаю, что ловушки и западни, расставленные Зоной на человека, для Марии Шухарт безвредны, а возможно, и благоприятны. Таким образом, можно условно считать её для Зоны «своей». Пойдём дальше?
– Конечно, – улыбнулся Ян. – Очень любопытно. С нетерпением слушаю.
– Предположим, что «рачий глаз» – это некий механизм, некогда позволявший пришельцам различать друзей и врагов. И предположим, что у него имеется также побочный эффект – «глаз» определяет совместимость живого организма с Зоной. В частности, организма человеческого. Абсолютное большинство людей с ней несовместимо, и относится Зона к ним как к «чужим». То есть от них, в меру сил своих, избавляется. Зато к «своим» она лояльна. Если у «своего» в руках «рачий глаз» – не просто лояльна, а покровительствует ему, благоволит, защищает его, допускает в недостижимые для прочих места. Возможно, частично раскрывает секреты и тайны. Если «рачьего глаза» у «своего» нет, Зона старается быть к нему нейтральной. Примерная, хотя и несколько отдалённая аналогия – субординация в армии на военный период. Для генералитета армия, считай, дом родной: командующих она кормит, заботится о них, бережёт, позволяет принимать самостоятельные решения и вершить судьбы. К высшим офицерам армия более-менее лояльна. А все остальные – попросту пушечное мясо, которому может повезти, а может и нет.
– Что ж, звучит здорово, – прокомментировал Ян. – Я и сам об этом всём думал, но додуматься не сумел. Только ведь Зона… С ней никакая логика не действует. Гипотез, версий, предположений сотни. Даже доказанных, казалось бы. До тех пор, пока новые факты не опровергают предыдущие. Взять хотя бы стабильность. До расширения постоянство размеров любой Зоны считалось фактом. А потом раз – и будьте нате.
– Тем не менее, – возразил Ежи. – Существуют факты, и непреложные. «Этаки», например, как были вечными аккумуляторами, так и остались. Или «пустышки», ловушки гидромагнитные. Так или иначе, любая гипотеза требует эмпирической проверки, брат. Поэтому на следующей неделе я получу разрешение начальства, возьму «рачий глаз» и пойду в Зону.
– Ты? – изумился Ян. – Ты собираешься проверить свою гипотезу на себе? И гробанёшься, если она неверна?
– Многие порядочные учёные поступали именно так.
Ян усмехнулся.
– Это потому, что у них не было старших и опытных братьев, – сказал он. – Ты прав, гипотезу надо проверить. Но в Зону пойду я. Чтобы не откладывать, прямо завтра, на сутки. И не вздумай возражать. «Глаз» я у тебя одалживаю, послезавтра его верну. Не волнуйся, не потеряю, в крайнем случае можешь сказать, что я его украл, – Ян хохотнул, – после убийства это сущие пустяки.

– Нам необходимо нанять прислугу, милый, – сказала вечером Мелисса, подавая Ежи нехитрый ужин. – По части домашнего хозяйства тебе крайне не повезло с женой.
– Я привык обходиться своими силами, – возразил Ежи. – Но если ты считаешь, что необходимо, так мы и поступим. И не смей кокетничать, – заулыбался он, – не повезло мне, видите ли.
Мелисса уселась за кухонным столом напротив мужа.
– Я собираюсь сменить работу, милый, – сказала она. – Не всю жизнь же мне быть журналисткой. Я получила небезынтересное предложение.
– Да? – с набитым ртом осведомился Ежи. – Какое же?
– Ты наверняка слыхал о финансисте Карле Цмыге. Он собирается баллотироваться на пост мэра Рексополиса. Скоро начнётся очередная предвыборная кампания. Я получила приглашение возглавить пресс-службу.
Ежи присвистнул и отодвинул тарелку.
– И что? Ты согласилась? Слухи об этом человеке ходили всякие. Говорили, что годичной давности бойню учинил именно он. И в газетах об этом писали, ты наверняка в курсе.
Мелисса пожала плечами.
– О власть имущих чего только не говорят, – небрежно бросила она. – И чего только не пишут. Для меня это предложение – шанс, милый. К тому же я вовсе не собираюсь развязывать бойни. Правда, работа будет требовать моего присутствия в Рексополисе. Три с лишним часа ежедневной езды туда-обратно совсем не то, о чём я мечтаю.
Ежи поскрёб подбородок.
– И что же теперь? – растерянно спросил он.
– Я думаю, хватит тебе прозябать в отдалённой лаборатории, – улыбнулась Мелисса. – Уверена, что место в Институте для тебя найдётся. Мне будут неплохо платить, мы сможем снять в Рексополисе что-нибудь приличное, нанять служанку или двух. Ты…
– Постой-постой, – прервал Ежи. – Но я вовсе не хочу уходить на теоретическую работу. Тем более – сейчас. Если завтра Ян подтвердит одну мою гипотезу, это может оказаться шагом вперёд, понимаешь? Даже не шагом, а огромным скачком.
– Да? – удивилась Мелисса. – А при чём здесь, извини, твой брат?
Ежи принялся азартно рассказывать. Жена впервые спрашивала его о связанных с работой вещах. Слушала она внимательно, не перебивая и лишь одобрительно кивая время от времени.
– Это замечательно, милый, – сказала Мелисса, когда Ежи закончил. – Ты прав, давай на время разговор о переезде отложим.

Ян Квятковски, 33 года, без определённых занятий 
Осторожно, через каждые пять шагов останавливаясь и оглядываясь, Ян двигался по переулкам Первого Слепого квартала. «Рачий глаз» надёжно умостился в ладони, он, казалось, прилип, прикипел к ней.
Мешок с хабаром Ян нёс на плече. Он давно уже перестал складывать в мешок «браслеты», «чёрные брызги», «булавки», «белые вертячки» – всё то, чем изобиловал Первый Слепой, откуда со времён посещения не выбрался живым ни один сталкер. Вот оно как, думал Ян, разглядывая облупившиеся фасады домов, украшенные «мочалом» ограждения балконов, вьющийся из пустых оконных проёмов «жгучий пух». В пяти шагах прямо по ходу разверзлась во всю ширину переулка «комариная плешь». Ян убедился уже, что «плеши» ему не страшны, так же как и прочие пакости, на которые была горазда Зона. Впитавшийся в него инстинкт сталкера, однако, заставлял осторожничать.
Медленно, превозмогая опаску, Ян двинулся вперёд и ступил на «плешь». Ничего не произошло. Он пересёк её, уродливую, хвостатую, по диагонали, приблизился к распахнутой настежь входной двери в трехэтажный, на дюжину квартир кирпичный дом. Переступил через порог, постоял, пока глаза не привыкли к полутьме, приткнул мешок с хабаром к стене и медленно, останавливаясь на каждой ступеньке, стал спускаться в подвал. Достиг запертой подвальной двери, толкнул её плечом и минут пять стоял, рассматривая голубоватыми языками лижущий стены «ведьмин студень». Присел на корточки, протянул руку. На ощупь «студень» оказался подобен желе и вызывал лёгкое чувство брезгливости, словно дохлая медуза. Ян выпрямился, подождал, пока «студень» стечёт по пальцам с ладони, вернулся на лестничную клетку первого этажа, перевёл дух и стал подниматься на второй.
«Смерть-лампа» лежала на боку в прихожей квартиры второго этажа. Ян увидел её и опознал по фотографиям в институтских «докладах», едва распахнул дверь. Была «лампа» похожа на старый гриб с пластинчатой шляпкой, выдранный с корнем и брошенный притязательным грибником.
Несколько секунд Ян раздумывал. За «лампу» можно было выручить столько, что хватило бы на безбедную жизнь лет эдак на десять. А можно было огрести срок. Если он с ней попадётся, срок навесят наверняка. Ян шагнул вперёд, осторожно поднял «смерть-лампу» с пола, тщательно осмотрел. Решившись, прикрыл за собой квартирную дверь и спустился на первый этаж. Помедлил, затем вытряхнул из мешка хабар. Уложил лампу, затянул тесьму и перекинул отощавший мешок через плечо.
К вечеру хождение по мрачным, извилистым переулкам Яну наскучило. Первый Слепой квартал был похож на склад с нерадивым кладовщиком, уставшим от обилия наваленного где попало хабара и потому ушедшим в запой, махнув рукой на творящийся на складе бедлам. Когда начало смеркаться, Ян перебрался во Второй Слепой, принципиальной разницы между ним и Первым не заметил и двинулся в обратный путь.
Солнце зашло, когда он достиг окраины кладбища. Ходячие мертвецы давно уже перестали восставать из могил, видно, у Зоны закончился материал, из которого они были сделаны. Ян уселся на косо торчащую из земли могильную плиту, наскоро перекусил и стал дожидаться, когда окончательно стемнеет.
Из Зоны он выбрался за четверть часа до полуночи. Потрёпанная, с облупившейся краской «хонда» была припрятана в чахлой осиновой роще в получасе ходьбы. Ян добрался до неё полем, разбросал ветки и упрятал мешок со «смерть-лампой» в обустроенный под задним сиденьем тайник. Медленно, не зажигая фар, вывел «хонду» на просёлок и на малой скорости поехал в город.
Добрался до дома он ещё затемно. В окнах горел свет – Сажа не спала в ожидании мужа. Ян улыбнулся, отворил ворота и по подъездной аллее повёл машину к дому. Сажа выскочила на крыльцо, едва он затормозил. Ян выбрался из «хонды» наружу и шагнул к жене.
– Яник! – Сажа метнулась навстречу. – Немедленно уезжай! У меня дурное предчувствие, такое же, как было в тот день, когда увидела тебя в первый раз. Не спрашивай ни о чём, просто уезжай прямо сейчас, потом из города позвонишь.
Ян молча кивнул, прыгнул на водительское сиденье, в три приёма развернулся и погнал к воротам. Две полицейские машины с визгом затормозили перед капотом, стоило «хонде» вымахнуть из них на улицу. Мгновение спустя Ян ослеп от бьющих в лицо фонарных лучей.
– Не двигаться! – гаркнул в мегафон голос из темноты.
Через минуту два дюжих копа вытащили Яна из машины, на запястьях защёлкнулись наручники.
– Капитан Уильямс, – отрекомендовался жирный, с двойным подбородком и внушительным «пивным» брюшком полицейский. – Вы арестованы, Квятковски. Обыщите машину, – бросил он в темноту. – Этого – в управление!
Последним, что Ян увидел перед тем, как его втолкнули на заднее сиденье полицейского автомобиля, было искажённое отчаянием и залитое слезами лицо застывшей в воротах Сажи.

Часть 3. 2015

Доктор Ежи Пильман, 39 лет, 
ведущий научный сотрудник хармонтского филиала 
Международного Института Внеземных Культур 
На работе Ежи засиделся допоздна. На следующей неделе конференция, на неё прибудут коллеги из российского филиала, Ежи предстоит делать доклад. Над текстом этого доклада он сейчас и работал, выверяя формулировки и оттачивая выводы. Впрочем, засиживаться допоздна Ежи привык независимо от конференций, семинаров и прочих институтских мероприятий. Детей у них с Мелиссой не было: врачи поставили жене диагноз «бесплодие», а усыновить чужого ребёнка она отказалась наотрез. Так что дома, по сути, не ждал никто – Ежи не помнил, когда жена в последний раз возвращалась домой до полуночи. Мэр Рексополиса Карл Цмыг собирается баллотироваться на должность губернатора штата. Ожидается жестокая предвыборная борьба, и помощнице мэра по организационным вопросам не до семейных забот.
Ежи отправил, наконец, финальную версию доклада на принтер, поднялся и подошёл к окну. С восьмидесятого, последнего, этажа главного корпуса Института ночной Рексополис смотрелся огромной и нарядной, переливающейся огнями ёлочной гирляндой. За последний десяток лет город разросся, чему немало способствовала деятельность нынешнего мэра, Институт тоже разросся и, в основном, вверх – свечи новых корпусов крышами царапали небо. И тоже во многом благодаря пожертвованиям горожан в ходе организованной мэром благотворительной кампании. В том числе благодаря пожертвованиям от него лично.
Несмотря на всё это, признательности к господину Карлу Цмыгу Ежи не питал. Симпатии не питал также, а от званых банкетов в резиденции мэра старался отнекаться. Коренастый, моложавый, с бритой головой и свороченным на сторону носом Цмыг ассоциировался у Ежи с бандитом, и не столько благодаря внешности, сколько из-за слухов, которые упорно о нём ходили, педалировались в независимой прессе, на телевизионных каналах и на сайтах сети Интернет. Дыма без огня не бывает, рассуждал Ежи, пробегая глазами очередную статью с прозрачными намёками о причастности мэра к доходам от наркобизнеса.
Хармонт, в отличие от процветающего Рексополиса, за последние годы захирел и стал пользоваться дурной славой. Селиться в Хармонте предпочитали теперь в основном отчаянные головы или те, у кого были неприятности с законом. Множество раз Ежи предлагал брату перебраться из Хармонта в Рексополис, и множество раз Ян отказывался. Впрочем, по части неприятностей с законом Ян мог бы дать фору кому угодно. За последние тринадцать лет он умудрился дважды отсидеть за сталкерство, и это когда сталкеров-то практически не осталось.
Ежи вспомнил историю две тысячи второго года и невольно покраснел – было в ней немало его вины. Фактически, это он отправил тогда Яна в Зону проверять так и оставшуюся недоказанной гипотезу. Конечно, о том, что брат умудрится вынести оттуда «смерть-лампу» и попасться с поличным, Ежи знать не мог. Однако мог бы предугадать. Ян, как был, так и остался сталкером – уголовником, живущим с криминальных доходов от торговли хабаром. Тогдашняя история едва не стоила Ежи карьеры. На суде брат заявил, что «рачий глаз» он украл, взломав лабораторный сейф, и тем самым разом добавил полгода к сроку. Ежи тем не менее припаяли служебную халатность и неполное соответствие. Он сам не знал, как получилось, что дело неожиданно рассосалось, и его вместо увольнения перевели в Рексополис и назначили руководителем перспективной темы. Иначе как везением объяснить случившееся Ежи не мог.
«Рачий глаз», впрочем, из его ведения изъяли, подвергли вялым экспериментам, результаты которых были признаны бесперспективными и списаны в архив. Вышедший из тюрьмы после трехлетней отсидки Ян нового «объекта 132-С» в Зоне не нашёл, зато нашёл там два фунта «ведьминого студня», которые и вынес в керамическом контейнере, чтобы снова загреметь на три года. Ежи вспомнил, как приехал тогда к подурневшей, осунувшейся Саже и привёз деньги, и как та плакала, закрыв руками лицо, а семилетние близнецы Гуталин и Беляна жались к матери и угрюмо молчали. Дети у Яна с Сажей родились не только разнополые, но и разноцветные – очередной несомненный выверт Зоны, забавляющейся экспериментами на потомках сталкеров. Были оба племянника немногословны, угрюмы, а Гуталин ещё и вымахал к десяти годам ростом с мать и одной левой легко клал дядю Ежи на лопатки.
Надо бы съездить на выходных, подумал Ежи, навестить брата, а то с этой конференцией когда ещё он соберётся. До Хармонта было два часа езды, но выбирался туда Ежи редко и всегда один – Мелисса сказала, что родственные отношения с уголовником поддерживать не намерена. И была, конечно, права – ей хватает отношений с другим уголовником, хотя и служебных. Ежи внезапно стало стыдно – они с Яном с каждым годом отдалялись друг от друга, он мог бы быть более внимательным, и занятость на работе никакое не оправдание.
Никуда Ежи на выходных не поехал, потому что в пятницу началась вдруг внеплановая проверка отчётности, в Институт нагрянула бригада аудиторов, и действия этой бригады по степени вложенного идиотизма превосходили даже эффект от многочисленных запрещающих формуляров, разработанных институтской охраной. Ежи влетело за несоблюдение режима секретности, за перерасход отпущенных на эксперименты средств и за скандал, связанный с беременностью незамужней секретарши шефа. К беременности никакого отношения Ежи не имел, но девице почему-то пришло в голову на должность подозреваемого в будущем счастливом отцовстве назначить в числе прочих и его. В результате к вечеру воскресенья, когда аудиторы наконец убрались, Ежи чувствовал себя разбитым, вымотанным и невинно пострадавшим.
Двадцатитрехлетняя хорошенькая Кэти, приходящая домработница, заварила чай с брусникой и нацедила в рюмку коньяку. В последние годы Ежи пристрастился к ночным колпачкам и уверял, что эту привычку унаследовал от Валентина, не генетически, а по сродству душ. Кэти работала у них вот уже шестой месяц. Это был большой срок, потому что Мелисса обнаружила у себя крайнюю нетерпимость к домашней прислуге и увольняла приходящих девушек за мельчайшую провинность. Робкие попытки Ежи протестовать пресекались на корню. Он подозревал, что причиной тому ревность, хотя за тринадцать лет супружества жене ни разу не изменил и встреч на стороне не искал. К оказавшимся свойственными Мелиссе независимости и скрытности Ежи понемногу привык, как до этого привык к практичности. К постоянному её отсутствию привыкнуть было сложнее, но Ежи терпел – жену он любил и был согласен принимать такой, какая она есть.
– Доктор Пильман.
Ежи запил коньяк брусничным чаем и поднял взгляд на домработницу. Кэти стояла на пороге, сцепив перед собой руки и глядя в пол, так что хорошенькое курносое личико было наполовину скрыто упавшей на глаза вороной чёлкой.
– Слушаю вас, – отозвался Ежи.
– Я вам совсем не нравлюсь, доктор Пильман?
Ежи сморгнул. От расторопной, скромной и молчаливой Кэти он этого вопроса совершенно не ожидал.
– В каком смысле? – на всякий случай уточнил он.
– В том самом.
Ежи замялся. Обижать девушку ему совершенно не хотелось.
– У меня есть жена, Кэти, – мягко сказал он.
– Жена? – Кэти вскинула на Ежи глаза. – Про которую полгорода говорит… – она зарделась, осеклась и смолкла.
– Что именно говорит?
– Будто вы сами не знаете, доктор.
Ежи рассеянно повертел в руках авторучку. Газетные статейки, в которых наглые репортёры намекали на давнюю связь его жены с Карлом Цмыгом, он читал. И, в отличие от тех, что касались наркобизнеса, ни на грош им не верил. Идея представить Мелиссу с Карлом или с кем бы то ни было попросту не приходила Ежи в голову, а насчёт того, что в политике все средства хороши, он слыхал неоднократно.
– Не стоит обращать внимания на досужие сплетни, – сказал Ежи. – Мало ли про кого что говорят.
Кэти смущённо переступила с ноги на ногу.
– Я думала, вам это безразлично, доктор Пильман, – неуверенно проговорила она. – В конце концов, есть мужья, получающие удовольствие от того, что жена путается с кем ни попадя. Я фильм недавно смотрела…
– Постойте, – последние фразы взяли Ежи за живое. – Что значит «с кем ни попадя»? – спросил он строго. – Сплетни сплетнями, но всё, знаете ли, хорошо в меру.
– Да то и значит, – выпалила Кэти. – Год назад пытался за мной ухаживать один парень. Его звали Джузеппе Панини, сейчас он, слава богу, в тюрьме.
– И что? – нахмурился Ежи.
– Да то, что он сын небезызвестного Сильвестро Панини по прозвищу Стилет. Не слыхали о таком?
– Ну слыхал что-то, – признался Ежи. – Тот ещё тип. И что?
– Да то, что Джузеппе своими глазами видел, как его папаша и ваша драгоценная супруга… – Кэти оборвала фразу и вновь потупилась. – Я из хорошей семьи, доктор Пильман, – закусив губу, сказала она. – Мой отец директор хармонтской частной школы, а мама учительница. Я ни за что не пошла бы к вам в услужение, если бы…
– Если бы что? – ошарашенно переспросил Ежи.
– Я надеялась, – всхлипнула девушка. – Сама не знаю, на что. Извините.
Минутой позже за Кэти захлопнулась входная дверь.
Ежи обхватил руками голову и задумался. Дыма без огня не бывает, вспомнил он не раз приходившую на ум поговорку. Собственно, у него нет никаких оснований полагать, что эта поговорка работает по отношению к нечистоплотности мэра Рексополиса Цмыга и неприменима к одной из его помощниц. С другой стороны, обвинять Мелиссу, скажем, в охлаждении супружеских отношений у него тоже нет оснований. Разве что стали эти отношения несколько более редкими, чем были сразу после свадьбы, но причиной тому явно возраст, и в основном, возраст его собственный.
Можно обратиться в сыскное агентство, подумал Ежи. Он вспомнил фразу, произнесённую женой, когда женой она ещё не была. Первая же попытка проследить за ней станет и последней. Допустим, но что с того? Частные сыщики в своём деле профессионалы, заметить профессиональную слежку трудно, а неподготовленному человеку попросту невозможно, об этом Ежи неоднократно читал. Итак, Мелисса не узнает. Но теперь допустим, что сплетни подтвердятся, что же тогда? На душе стало противно и слякотно. На роль всеобщего посмешища – незадачливого близорукого мужа, он не подходит. Можно закрыть глаза на что угодно, только не на это.
Надо посоветоваться, решил Ежи. Кроме Яна, ему не с кем, других близких людей у него нет. Значит, на следующие выходные он навестит брата, да и конференция к тому времени уже закончится. На душе полегчало. Ежи поколебался с минуту, налил в рюмку на два пальца коньяку, залпом проглотил и отправился на боковую.

Конференция открылась в понедельник с утра. Посвящалась она гипотезе, выдвинутой российским учёным профессором Лавровым. Коллега Лавров, опираясь на собранную в шести Зонах информацию, предполагал, что расширение Зон четвертьвековой давности лишь первое звено в цепи предстоящих. В частности, русский профессор предлагал план тотальной эвакуации населения и собирал подписи коллег под апелляцией к руководству Института для выделения необходимых средств.
Оппонент Лаврова, директор хармонтского филиала Института доктор Бергер, хотя и соглашался, что новые расширения возможны, предлагал особого значения им не придавать. Жилые сооружения и производственные постройки давно были эвакуированы, и в непосредственной близости от границы хармонтской Зоны находилась сейчас лишь исследовательская лаборатория, в которой Ежи некогда работал. Персонал лаборатории к неожиданностям был готов, так что паниковать и тратить средства, чтобы избежать надуманной, гипотетической, опасности, доктор Бергер считал нецелесообразным.
На третий день после открытия конференции трехчасовой доклад зачитал с кафедры и доктор Ежи Пильман. Он представил на рассмотрение коллег промежуточный вариант.
– Не переходи мост, пока не подошёл к нему, – процитировал Ежи старую английскую поговорку. – Расширениям Зон двадцатипятилетней давности предшествовала наступившая задолго до них повышенная активность. Если таковая начнётся вновь, времени подготовиться к сюрпризам будет достаточно. Тем более что повторное расширение, если оно и случится, сюрпризом уже не станет.
Завершилась конференция праздничным банкетом, который почтил присутствием известный благотворитель и меценат, мэр Рексополиса Карл Цмыг. Неужели правда, мрачно думал Ежи, глядя исподлобья на сидящего во главе стола весело хохочущего мэра и на улыбающуюся помощницу по организационным вопросам по левую руку от него. Господин Цмыг был само обаяние напополам с красноречием: он поднимал тосты, произносил речи, острил и вовсю хохотал над шуточками учёных. Мелисса соответствовала. Она почти не изменилась с годами, думал Ежи, автоматически поглощая праздничные деликатесы и не ощущая вкуса. Его жене сейчас тридцать пять, а выглядит она лет на десять моложе. Изящная, светловолосая, с искрящимися весельем зелёными глазами и ямочкой на подбородке. Достойная помощница наидостойнейшего общественного деятеля, что говорить. Не дождавшись завершения банкета и не прощаясь, Ежи вышел вон. Институтский охранник подогнал машину к крыльцу, предупредительно придержал дверцу. От полагающегося по штату личного шофёра Ежи в своё время отказался. Он уселся за руль, включил зажигание и поехал в научный городок, передислоцированный в Рексополис из ныне провинциального Хармонта.
Накануне субботы вечерний город гулял. Беззаботно фланировала по центральным улицам молодёжь. Люди постарше степенно оккупировали выносные ресторанные столики. На перекрёстках уличные музыканты исполняли рок, джаз и блюз. Рекламные огни: красные, жёлтые, зелёные, фиолетовые – придавали всеобщему веселью привкус разбитного ярмарочного балагана.
Ежи пересёк центральную площадь со строгим и величественным, выполненным под старину зданием мэрии. Площадь носила имя Валентина Пильмана, и Ежи, который вот уже десять лет этим гордился, неожиданно почувствовал неприязнь. Пару секунд он не мог понять, откуда она взялась, и осознал это, лишь свернув с площади на улицу Барбриджа. Переименовали её недавно, раньше называлась улица в честь одного из бывших директоров Института. В отличие от прочих центральных городских артерий, здесь было спокойно и тихо. Вдоль чугунных, украшенных позолотой оград, расхаживали подтянутые, сосредоточенные парни. Возвышалась на улице Барбриджа, на равном расстоянии от обоих её концов, роскошная резиденция мэра. В окружающих её домах жили семьи его свиты. Ежи поморщился: часть свиты носила прозвища, которые непременно упоминались репортёрами наряду с фамилией. Носатый, Гундосый, Одноглазый, прекрасная компания. Правда, Одноглазый, кажется, уже умер, если только его не убили.
Домой Ежи приехал в отвратительном настроении. Поднялся в кабинет, уселся за стол и стал смотреть на висящий на стене напротив портрет Валентина. Нобелевский лауреат был на нём изображён молодым, жизнерадостным, таким, которого Ежи впервые увидел, когда учился во втором классе арлингдейлской общеобразовательной школы.
– Извини, отец, – сказал Ежи с горечью.
– Вы меня звали, доктор?
Ежи оторвал взгляд от портрета и посмотрел на застывшую в дверях домработницу.
– Нет-нет, – смущённо сказал он. – Это я, похоже, разговаривал с самим собой.
Кэти помялась на пороге, повела плечами, переступила с ноги на ногу.
– Вы так и не ответили на мой вопрос, доктор Пильман, – пряча глаза, сказала она.
– Мм… просите, на какой вопрос?
– Я спрашивала, нравлюсь ли вам.
Ежи задумчиво смотрел на неё и думал, что, наверное, правы те, кто говорил, что клин вышибают клином. Может, действительно закрутить романчик со всеми удобствами. Тогда, если окажется, что сплетни о его жене правдивы, он в какой-то мере с ней поквитается. В следующий момент Ежи устыдился и даже испугался, что, оказывается, способен на мелкую месть, пускай и мысленно. Никаких чувств приходящая домработница у него не вызывала.
– Кэти, – мягко сказал он. – Я не из тех мужчин, которые бросаются на симпатичных молоденьких девушек. Извините. Вы, наверное, захотите взять расчёт?
С полминуты Кэти, стоя на пороге с опущенной головой, молчала. Затем сказала негромко:
– Нет, не хочу. Вы можете рассчитать меня, доктор Пильман, если пожелаете. Но если нет, я останусь при вас. Мне ничего от вас не нужно, но я надеюсь – когда-нибудь настанет мой день.

В субботу утром Мелисса упорхнула из дома, пока Ежи ещё спал. Пробудившись, он наскоро позавтракал и спустился в гараж.
В Хармонт Ежи прибыл к полудню, проехал через некогда оживлённые, а ныне пустынные периферийные улицы с заросшими чертополохом огородами и покосившимися заколоченными жилищами. Вырулил в рабочий квартал. Здесь ещё жили, хотя явно уже не рабочие: фабрик в Хармонте не осталось. Каждое второе строение, однако, стояло заброшенным. Асфальт на дорогах потрескался, Ежи то и дело приходилось огибать рытвины, а в одном месте прямо посреди проезжей части красовалась здоровенная яма с торчащим из неё ржавым задком провалившегося автомобиля. Ежи выругался, сдал назад, свернул, объехал препятствие параллельным переулком и наконец выбрался в центр. Слоняющиеся по тротуарам неопрятные личности зловещего вида лишь усугубляли и без того неблагоприятное впечатление.
Особняк, некогда построенный Стервятником Барбриджем и считавшийся в его времена роскошным, на фоне всеобщего запустения выглядел вполне прилично. Ворота были распахнуты настежь, и Ежи, дав гудок, повёл машину по подъездной аллее к дому.
Сажа вышла встречать его на крыльцо, приветливо помахала рукой. Из-за зарослей розовых кустов выбежал огромный, под семь футов ростом, Гуталин. Миниатюрная русоволосая Беляна сидела у него на плечах, обхватив ножками в светло-сиреневых чулочках могучую чёрную шею, и со смехом понукала, чтоб шибче вёз. При виде дяди Ежи Гуталин остановился, ссадил с плеч мгновенно ставшую угрюмой сестру и степенно двинулся гостю навстречу.
Что-то со мной не так, думал Ежи, похлопывая племянника по плечу и поглаживая светло-русые волосы племянницы. В Карлике дети души не чают, а со мной ведут себя словно я им чужой.
– Спит, – сказала Сажа, когда Ежи покончил с похлопыванием и поглаживанием. – Я не стала будить, он…
Ежи понимающе кивнул и проследовал за ней в дом. Уселся за стол и стал наблюдать, как Сажа, двигаясь грациозно и ловко, смешивает ему коктейль.
– Долго его не было? – спросил Ежи, в основном чтобы разбавить словами паузу.
– Сутки, – Сажа поставила перед ним бокал с задорно торчащей соломинкой и уселась напротив. – Ежи, – сказала она проникновенно, – это ведь не может продолжаться вечно. Янику под пятьдесят.
Ежи согласился, что не может, и что пора уже браться за ум, и должность лаборанта в Институте для Яна он выхлопочет, несмотря на его биографию, несмотря на…
– Ежи, – прервала Сажа, – не в Институте дело, он туда не пойдёт. Ему надо помириться, – Сажа гулко сглотнула, – с Карликом. Столько лет прошло, и я не железная – всё время между двух огней. Поговори с ним, пожалуйста. Может быть, хотя бы тебя он послушает. Не ради нас с ним, ради детей.

Карл Цмыг, 52 года, мэр Рексополиса 
С годами продувная рожа Носатого Бен-Галлеви обзавелась морщинами, старческими венозными прожилками на щеках, но продувной осталась по-прежнему.
– Что-то готовится, Карлик, – сказал Бен-Галлеви озабоченно и повёл вислым, вполлица носом. – Я это чую, оно в воздухе носится.
– Факты, – бросил Карл. – Я никаких поводов для беспокойства не вижу. Напротив, дела идут гладко как никогда.
Он ничуть не лукавил. Доходы в последнее время значительно выросли и стабилизировались. Количество всевозможных проблем, наоборот, резко пошло на убыль. Предстоящая предвыборная кампания сулила победу: достойного соперника штат выдвинуть не сумел. Предварительные опросы населения показали подавляющее преимущество Карла над остальными. Походило на то, что, если в течение ближайших месяцев не произойдёт ничего экстраординарного, губернаторство у Карла, можно считать, в кармане. А вместе с ним новые перспективы и усиление влияния. Потомству он завещает мощную, жизнеспособную и самодостаточную финансовую империю, им останется только пожинать плоды его деятельности. Правда, двадцатипятилетний Арчи тот ещё оболтус, дай ему волю, он развалит всё что угодно, даже финансовую крепость. Карл, однако, и сам в возрасте Арчи был без царя в голове, так что у мальчика всё ещё впереди. И тем не менее Арчи Карла беспокоил всерьёз. Зато у Сажи растут прекрасные дети, и он ещё посмотрит, как распорядиться империей, когда настанет время уйти на покой.
– Фактов нет, Карлик, – невозмутимо сказал Носатый. – Но знаешь, меня больше всего как раз беспокоит, что наступило затишье. Будто готовят против нас что-то поганое и сейчас затаились, силы копят и ждут, пока бдительность у нас притупится.
– Ладно, – интуиции Носатого Карлик за долгие годы научился доверять безоговорочно. – Согласен, давай допустим, что против нас готовится акция. Что ты предлагаешь?
– Конкретного – ничего, – быстро ответил Бен-Галлеви. – Знать бы, откуда нас ждёт удар, можно было бы принять превентивные меры. А так… Я, однако, вот что хочу спросить, Карлик: насколько ты уверен в своих людях? Я имею в виду тех, кто замкнут на тебя напрямую.
– Стопроцентно. Каждый не раз проверен, впрочем, ты это знаешь не хуже меня.
– В том-то и дело, – почесал переносицу Бен-Галлеви. – Понимаешь, статистика штука упрямая. Если у нас в течение десяти лет раз в месяц проваливался курьер с товаром, два деловых партнёра объявляли банкротство и полдюжины рангом пониже проворовывались и присаживались в тюрьму, и вдруг всё это разом прекратилось, оно само по себе кое о чём говорит. Если же копнуть чуть глубже… Представь, что курьеры перестали проваливаться, потому что их пасут. Деловым партнёрам предложили финансовую помощь в обмен на некоторые услуги. А проворовавшихся горемык перестали хапать и сажать, потому как им дают обрасти жирком: с нищего взятки гладки, а состоятельному человеку есть что терять.
– Ладно, – Карл скрестил на груди руки. – Считай, убедил. Что дальше?
– Взгляни, – Носатый Бен-Галлеви выудил из-за пазухи отпечатанный на принтере лист бумаги и протянул Карлу. – Здесь чёртова дюжина имён. Давай предположим, что один из них засланный.
Карл нахмурился. Первым в списке стояло имя самого Бен-Галлеви. Вторым – Дины, третьим – помощницы по организационным вопросам Мелиссы Пильман. Дальше шли имена остальных трёх помощников мэра и шести напрямую докладывающих Карлу и получающих от него распоряжения директоров принадлежащих семье Цмыг крупных фирм. Замыкал список начальник охраны.
– Первую тройку можешь вычёркивать, – сказал Карл. – Дина вне подозрений: мой крах будет означать крах и для неё с Арчи. Мелисса тоже, но несколько по другим причинам. Ну а если я начну подозревать тебя, дружище, лучше мне застрелиться прямо сейчас. В остальных я тоже уверен, но если ты настаиваешь…
– Карлик, – отведя взгляд, сказал Бен-Галлеви. – По каким причинам вне подозрений Мелисса? Я не из любопытства, сам знаешь.
Карл задумчиво побарабанил пальцами по столу.
– Не из тех, что ты думаешь, – ответил он. – Работницей она оказалась гораздо лучшей, чем любовницей. У меня давно с ней ничего нет. Зато есть кое-что на неё. Подробности тебе ни к чему, извини, они интимного свойства. Но если со мной по вине Мелиссы что-нибудь случится, для неё всё кончится тем же днём. Замужество, положение, перспективы – всё.
– Карлик, – Носатый Бен-Галлеви по-прежнему смотрел в сторону. – Что это за подробности интимного свойства?
Карл подавил вскипевшую было в нём злость. Они с главным управляющим знали друг друга три десятка лет. Из досужего любопытства тот спрашивать бы не стал.
– Свидетельства двух десятков человек, которые её драли, – сказал Карл грубо. – В том числе заснятые на плёнку. В любой момент их можно распубликовать в Сети, после чего она сможет разве что сниматься в дешёвых порнофильмах. Мелисса об этом знает. Достаточно?
– Вполне.
– Ну и славно. Когда мне впервые доложили об этом, я был в бешенстве. Но потом кое-что понял. У всех свои методы работы и свои способы сдаивания информации. У неё эффективнее, чем у любого другого. Теперь моя очередь: почему ты меня об этом спросил?
Носатый хмыкнул.
– Так, сущие пустяки, – сказал он. – Информация столетней давности. Её видели вместе с покойным Лемхеном. А также на его похоронах.
– Меня тоже, – усмехнулся Карл. – Слава творцу, никаких дел с конторой Лемхена я давно уже не имею. Отец Мелиссы когда-то работал на Лемхена, так что ничего удивительного.
– Это я, разумеется, помню. Карлик, а тебе известно, что за контору представлял Лемхен?
– Конечно. Оптовые поставки, и не только извне в Хармонт, но кое-что и из Хармонта наружу. Сам понимаешь, что именно. У Лемхена была волосатая лапа в конгрессе, он особо и не скрывал.
– Что ж, – Носатый Бен-Галлеви задрал вверх ладони. – Сдаюсь. Займусь тогда остальными.
– Займись-займись, – улыбнулся Карл. – И не паникуй. Ничего ещё не случилось и навряд ли случится. Что-нибудь ещё?
– Через три месяца у Стилета истекает срок.
Карл кивнул. Стилета Панини упаковали с подачи Мелиссы, накрыли с поличным в момент расчёта с оптовиком. Бизнесом на время отсутствия Стилета заправлял его сын Джузеппе, которого год назад тоже упаковали. Карл не исключал, что с подачи той же Мелиссы – с капитаном Ленни Уильямсом она не разлей вода. Интересно, подумал Карл, с ним она тоже… И не менее интересно, догадывается ли Стилет, кто его сдал. Может, и догадывается, и тогда не исключено, что решит отомстить.
Карл отпустил главного управляющего и велел секретарше пригласить Мелиссу Пильман. Закурил, отправил кольцо дыма в потолок. Всему хорошему когда-нибудь наступает конец, философски подумал Карл. Шесть лет, что Стилет Панини провёл в камере, прошли спокойно, эксцессы, конечно, случались, но как им не случаться с такой-то спецификой. Сейчас заправляет в Хармонте старшая дочь Стилета Франческа, та ещё штучка, под стать папеньке. Она неудачно вышла замуж, поговаривали, что беспутный супруг не вылезает из борделей, а жёнушку поколачивает. Франческа, как положено добропорядочной итальянке из хорошей семьи, терпела. Но потом, когда брат Джузеппе присел вслед за отцом, с мужем рассталась. Кардинально эдак рассталась: бедолагу нашли однажды утром с пулей в башке. Доказать, правда, ничего не удалось, а жаль. С Чёрной вдовой, как стали называть нарядившуюся в траур Франческу, приходилось теперь считаться.
– Звал, Карлик?
– Присаживайся.
Карл докурил сигарету, откинулся на спинку кресла. Долгое время он трудно приспосабливался к тому, что посетителей приходится принимать не в привычной домашней обстановке, а в кабинете мэра с развешанными по стенам портретами президентов. Официальная, строгая обстановка претила Карлу, ему даже казалось, что Линкольн с Вашингтоном и Эйзенхауэром неодобрительно поглядывают на него. Вот и сейчас…
– Слушаю внимательно, Карлик, – напомнила о своём присутствии помощница по организационным вопросам.
Карл оторвал взгляд от неприятного, костистого лица Эйзенхауэра и перевёл его на посетительницу.
– Тебе не кажется, что против нас что-то затевается? – спросил он.
Мелисса пожала плечами.
– По моей части всё чисто, – сказала она. – Избиратели готовятся избирать. Рекламщики рекламируют. Полиция, как ей и положено, бдит. А я грешным делом подумала… – Мелисса нарочито возвела очи горе, – что тебе захотелось мм… Иначе с чего бы, подумала, стал звать меня среди бела дня.
Карл, прищурившись, смотрел на неё. Как женщина Мелисса перестала интересовать его уже давно – с тех пор как он ознакомился с нетривиальными методами её работы. Когда это случилось, Карл в приступе бешенства едва не отдал начальнику охраны приказ устранить Мелиссу, но потом одумался. Смазливых мордашек вокруг полно, выбирай любую, а толковых и преданных организаторов у него наперечёт. Сейчас на Мелиссу были завязаны контакты с множеством нужных и полезных людей, включая бездельников-сенаторов и институтских умников.
– Как-нибудь в другой раз, – сказал Карл. – Тут вот какое дело, девочка. Через три месяца из тюрьмы выходит Стилет. Возможны осложнения с ним, ты наверняка догадываешься, почему и какого плана. В связи с этим меня беспокоит положение Сажи с детьми. Поговори с мужем, какое-никакое влияние на брата у него точно есть. Я бы хотел донести до того достаточно элементарную вещь. Я не вмешиваюсь в его дела, но хочу, чтобы моя дочь и внуки жили в безопасности.
– С Ежи не надо даже говорить, Карлик, – улыбнулась Мелисса. – Он и сам думает точно так же. Но я постараюсь это дело форсировать. Возможно, неделю-другую поработаю в Хармонте, присмотрюсь к обстановке. Справишься без спеца по организационным вопросам?
– С трудом, – улыбнувшись в ответ, искренне ответил Карл. – Ступай.

Неплохо я всё же устроился, думал Карл, выбравшись из здания мэрии на площадь Пильмана и щурясь на заходящее июньское солнце. Хороший дом, хорошая работа, дети, можно сказать, пристроены. Что ещё нужно простому, невзыскательному, разменявшему шестой десяток человеку. Карл усмехнулся, махнул рукой охране и двинулся через площадь по направлению к улице Барбриджа. Ах да, простому и невзыскательному, разменявшему шестой десяток нужна ещё хорошая жена. По этой части Карлу похвалиться было нечем. Он с неприязнью посмотрел на освещённые окна особняка, который отстроил для Дины, на силуэты танцующих пар за шторами. Вечеринка, как обычно, началась засветло и наверняка продлится до утра.
Из особняка в сад высыпала шумная компания, до Карла донеслись раскаты беззаботного хохота, затем они стихли, сменившись завываниями то ли рока, то ли рэпа, Карл в таких вещах не разбирался. Минутой позже он посторонился – мимо один за другим пронеслись четыре вырвавшихся из ворот особняка автомобиля. От метнувшейся из открытых окон какофонии у Карла заложило уши. В водителе головной машины он узнал Артура, на заднем сиденье умостились две то ли три девки с распущенными волосами.
Карл выругался в сердцах. Внешностью Артур пошёл в дядьку Барбриджа, своего покойного тёзку, а характером явно удался в мать. Подобрать ему хорошую девушку, что ли, думал Карл, провожая рассеянным взглядом задние огни уносящихся прочь автомобилей. Так ведь не поможет.
Поехали наверняка на Чёрное озеро, рассудил Карл. Будут там отплясывать на берегу, курить травку и окучивать девок. Хорошо, если только травку. И если только девок. Карл сплюнул. Как только его изберут губернатором, с Диной надо будет решать. И с Арчи тоже. Развод, конечно, пошатнёт финансовое положение Карла, и сильно. Адвокаты жены будут рвать его в клочья и кусок оттяпают немеренный. Однако ради сына он на это готов, хватит тому кобелировать под благословения любящей мамы. Должность в штате губернатора пойдёт мальчику на пользу. Поошибается, конечно, на первых порах, наломает дров, ну да на этот счёт у него есть отец.
Всё же права была Сажа тогда, четверть века назад, думал Карл, степенно ступая по ухоженной пешеходной дорожке. Дину надо было попросту грохнуть, как она выразилась. Замочить и таким образом решить все проблемы разом. Тогда, помнится, от одной этой идеи его воротило с души. Сейчас он жалеет, что не поступил так, как следовало бы. И вот пожалуйста – результат.
Сейчас уже поздно: скоропостижной смертью супруги дельца с сомнительной репутацией вряд ли кто стал бы всерьёз интересоваться. Безвременная кончина жены господина мэра дело совершенно другое. Интересно, сколько компрометирующих Карла материалов хранится в сейфах Дининых адвокатов. Дай бог этого никогда не узнать.
Ладно, подытожил Карл, поздно каяться, надо было каяться раньше. В сентябре выборы, пока они не закончатся, ему будет не до Арчи. Но едва станет губернатором, сыном он займётся вплотную.

Ян Квятковски, 46 лет, без определённых занятий 
Вагонетки свалились с насыпи, с рельсов они смотрелись как чудовищная издохшая гусеница. На их фоне расплющенный в блин остов вертолёта выглядел и вовсе раздавленным пауком. Солнце оседлало пики хребта и готовилось, оттолкнувшись от них, уплыть на запад. С болота за спиной тянуло тухлятиной.
– Джекпот, – позвал Голландец Ван Камп. – Чтоб мне не вернуться, если это не ещё одна.
Ян обернулся к напарнику. Голландец стоял в десяти шагах поодаль и пристально разглядывал что-то под насыпью. Ян вдоль рельсов двинулся к нему. «Пустышка» лежала, нижним диском наполовину прикопанная в землю, будто взошла из посаженного в неё семени. Это была уже вторая, первую они нашли десять минут назад в сотне футов отсюда, только по другую сторону насыпи.
– Сколько здесь народу прошло, – забормотал себе под нос Голландец Ван Камп. – Не могли не заметить. «Пустышка» это не какой-нибудь тебе «браслет».
Ян согласно кивнул и стал осторожно спускаться. «Пустышки» явно появились недавно. Эти места и вправду были сталкерами исхожены, в том числе и им самим.
В Слепые кварталы Зона больше Яна не пускала. Деликатно так перестала пускать, с предупрежденьицем – обжёгши на подступах «жгучим пухом» и едва не отравив «зелёнкой». «Комариные плеши» Ян по-прежнему чувствовал, «Весёлых призраков» загодя обходил стороной и в «пух» с «зелёнкой» старался больше не вляпываться. Похоже, Ежи со своей гипотезой был прав: Зона щадила «своего» и жизни его не брала, но без «пропуска» к нему не благоволила, в закрома не допускала, а лишь позволяла более-менее сносно существовать.
Они забрали «пустышку» и, осторожно ступая, двинулись от насыпи к болоту. Голландец уверял, что сразу за ним видел у подножия сопки россыпь «синей панацеи», только взять не рискнул.
У самого болота, между двумя вялыми кочанами «чёртовой капусты», лежала ещё одна «пустышка», на этот раз полная. В двух шагах слева от неё – полдюжины «чёрных брызг».
– Здесь постой, – не оборачиваясь, бросил Ян.
Он замотал рукавом ладонь и двинулся к «пустышке». Кочаны встрепенулись, синхронно развернулись к нему, зашелестели мёртвыми листьями. В пяти шагах Ян остановился, резко выбросил вперёд руку. Кочаны разом плюнули в неё и, распустив листья, поникли. Плевки прожгли ткань, Ян затряс обожжённой ладонью и, когда боль унялась, неспешно приблизился к «пустышке», упрятал её вместе с «брызгами» в мешок. Будь на его месте любой другой, рука потеряла бы подвижность, самое меньшее, на месяц. Ян отделался лёгким ожогом, будто неосторожно прикурил.
– За мной ступай, след в след, – велел Ян.
Он выудил из кармана респиратор, надел, примерился и ступил сапогами в хлябь. Увязая по щиколотки, двинулись. Солнце оторвалось от хребта и палило теперь немилосердно, чавкала под ногами тягучая жижа, и где-то далеко за спиной всхрапывал «Бродяга Дик». Ян на секунду остановился, прислушался: ему вдруг показалось, что храпит Дик громче, чем обычно.
– Слышишь, Джекпот, – окликнул сзади Голландец Ван Камп. – Сейчас так же, как тогда было?
– Когда это «тогда»? – поначалу не понял Ян. – Ах да, ты же те времена не застал, – спохватился он. – Чёрт его знает. Похоже.
– Ох и хлынет сюда нашего брата, если так, – сказал Ван Камп. – Проголодалась, что ли, Зона, свежее мясо приманивает. Вот же гадина, ладно, мы с тобой…
– Стоять! – резко перебил Ян. – Не двигаться!
Он замер. Впереди явно что-то было, нехорошее что-то. Секунду назад не было, а теперь появилось и тоже замерло, ждало.
«Комариная плешь», понял Ян полминуты спустя. Только не обычная, а какая-то… Он не додумал и перевёл взгляд влево. Там тоже была «плешь», здоровенная, вытянутая, закинувшая хвосты на ту, что перед ним. И справа ещё одна. И дальше. Ян оглянулся – Голландец застыл, расширившимися от страха глазами уставившись на него. Проход за спиной, однако, был чист.
– Назад, – срывающимся голосом приказал Ян. – Пошёл!
Голландец развернулся и, ссутулившись, припустил назад. Ян догнал его, обогнул справа и, разбрызгивая хлябь, пошёл, держа курс на насыпь.
– Что там было, Джекпот? – подступился Голландец, едва выбрались из болота.
Ян перевёл дух.
– «Комариные плеши», – сказал он. – Много, во всю ширь.
Он с наслаждением стянул респиратор и запустил его в болото.
– Джекпот, – козлиная бородка у Голландца затряслась, задёргалась от тика щека. – Позавчера никаких «плешей» здесь не было. Я до самой сопки дошёл, там – да. «Плеши» и «мясорубка», я их гайками обкидал. А в болоте нет, чисто было в болоте, клянусь.
– Да верю, – сказал Ян устало. – Видать, началось. Как тогда. Только, похоже, сильнее, намного сильнее. Бродячих «плешей» тогда не было, иначе мы бы все там угробились. Пошли, надо убираться отсюда.
На обратном пути подобрали ещё одну «пустышку», три «батарейки» и «зуду».
В час пополудни добрались до кольца, на свободной от конопляных посевов проплешине закопали мешок с хабаром, обозначили захоронку камнями и двинулись из Зоны прочь. Идея хранить хабар на кольце принадлежала Яну. Жаль, поздно она пришла, после отсидки, думал Ян, шагая к упрятанной в орешнике «Тойоте». Правда, на второй раз и эта предосторожность не помогла – взяли его на передаче вместе со Смазливым Питом, скупщиком, человеком старика Хрипатого, который уж точно закладывать не мог. В тюрьму угодили оба, Смазливый до сих пор сидит. Кто же сдаёт, с ожесточением думал Ян. О первой ходке в Зону было известно Ежи. О второй неизвестно, кроме Смазливого Пита, никому. Значит, пасли Пита, пасли, но не брали, вот получается какая штука. Только кто? Не Карлик же решил оставить собственную дочь загибаться с детьми без мужа. С него что угодно станется, но Сажу он любит и внуков любит, пускай они и не от родной дочери, а от приёмной. Но если не Карлик, тогда кто?
Неужели Ежи, в который раз пришла ненавистная, предательская мысль. Допустим, Ежи каким-то образом был знаком со Смазливым. Скажем, тот сдавал хабар и вашим и нашим – делился им с Институтом, такое скупщики проделывали и прежде. И вот Ежи узнаёт, что должен поступить контейнер с «ведьминым студнем». Кроме Яна, вынести этот контейнер некому, остальные на это не годятся, не рискнут. И тогда Ежи снимает трубку и звонит в полицию, жирной жабе Уильямсу. И говорит: так, мол, и так, это я, Каин.
Яна передёрнуло, он стиснул зубы от злости, от ненависти, но заставил себя додумать до конца.
Ежи уговаривает его помириться с Карликом и переселиться из Хармонта в Рексополис. Зачем? Не для того ли, чтобы держать под непрестанным контролем? Присматривать за ним, приглядывать.
Что же со мной сталось, отчаянно думал Ян. В кого же я превратился, если подозреваю собственного брата. У которого и мотивов-то никаких нет. Ну допустим, Ежи не повезло с женой. То есть это он, Ян, считает, что не повезло, а Ежи наверняка придерживается мнения противоположного. Однако это никакой не мотив, и вообще одно с другим не связано. Недавно брат попросил совета: ему кто-то сказал, что его благоверная смотрит на сторону. Ян отмолчался: излагать историю тринадцатилетней давности он не хотел, раз уж не изложил её раньше. Если бы Ежи напрямую спросил, тогда, возможно, Ян бы и сказал. А так… Да и Мелисса, бесцеремонно предложившая Яну себя, не была ещё женой Ежи. Хотя она тогда уже работала на Карлика, она и отрекомендовалась от него.
– Джекпот, – вывел Яна из задумчивости голос напарника. – Что делать-то теперь будем?
Что делать теперь, Ян не знал. Если повторяется то, что было перед расширением четверть века назад, то в ближайшие дни в Зоне появится хабар. И, видимо, не только заурядные «пустышки» и «батарейки», но и кое-что ценою подороже. И тогда злой гений, который Яна пасёт, вновь высунется из тени и протянет к нему лапу.
Никаких больше напарников, решил Ян. В тюрьму он по новой не сядет, хватит. Когда начнётся новая хабаровая лихорадка, в Зону он станет ходить один. И знать об этом не будет никто. Даже Сажа не будет знать. Даже дети. Вынес хабар, спрятал, позвонил кому надо, сказал где. Кто надо выкопал, забрал, принёс зелёные. Риск, что зелёные принести он забудет, конечно, есть, но и чёрт с ним. Вот так, и только так. И всё, и большой привет.

Мелисса Пильман, 35 лет, помощница мэра 
по организационным вопросам 
Чем всё же здесь пахнет, думала Мелисса, ступая по крытому прохудившимся ковром коридору. Жаль, отца уже не спросишь, а она умудрилась забыть. Эдакий специфический запашок, которого ни в каком другом месте нет. От ковра этого несёт, что ли? Надо сказать Тиктину, чтобы его сменил. Сменил же он, к примеру, секретаршу. Кардинально сменил, с блондинки неопределённого возраста на брюнетку вполне определённого и с элитным бюстом.
Новая брюнетка-секретарша стучала по клавишам не хуже старой.
– У себя? – спросила обладательницу элитного бюста Мелисса.
Господин Тиктин был у себя. Сидел он за столом господина Лемхена. Портрет самого господина Лемхена в траурной рамке висел у господина Тиктина над головой.
– Присаживайтесь, – пригласил господин Тиктин, – располагайтесь.
У них и голоса похожи, думала Мелисса, устраиваясь на краю казённого, с кургузой обивкой стула. Внешность, правда, разнится: новый начальник больше похож на трудягу-бухгалтера, чем на генерала. Круглое благостное личико с мелкими чертами, очочки, нарукавники. Локти, видно, от усердия боится протереть. Впрочем, хватка у господина Тиктина была подходящая, и суть вопросов схватывал он на лету. И, в отличие от предшественника, технически был на уровне: зашифрованные отчёты Мелисса посылала по электронной почте. Компьютеры вон на столе стоят вместо бумажных залежей, в которых тонул господин Лемхен. А стул для посетителей остался прежним. Что ж, правильно, посетитель должен своё место знать, субординацию блюсти и от почтения благоговеть.
На личном свидании с начальством, первом за последние десять лет, Мелисса настояла сама. Операция вступает в финальную стадию, сейчас важна каждая деталь и полное взаимопонимание, в письмах его не добьёшься.
– Докладывайте.
– У меня всё готово, – доложила Мелисса. – В сентябре рекомендую начинать.
– Ваш последний отчёт я читал. Но почему именно в сентябре, не уловил.
– Я не хотела по почте, – ответила Мелисса. – Десятого сентября истекает срок у Стилета Панини. Его сын Джузеппе ещё пару лет посидит. Делами сейчас заправляет Франческа Панини по кличке Чёрная вдова, старшая дочь Стилета. Особа она, в отличие от брата и младшей сестры, вспыльчивая и решительная.
Господин Тиктин протёр очки и водрузил их обратно на нос.
– Пока не вижу связи, – сказал он.
– Надеюсь, сейчас увидите. Сажа уговаривает мужа перебраться в Рексополис, к Карлику под крыло, уговорить только пока не может. Мой драгоценный супруг с ней согласен. Другими словами, это лишь вопрос времени. Теперь допустим, что за пару дней до выхода Стилета из тюрьмы семейка в Рексополис переезжает. Всё ещё не видите связи?
Господин Тиктин стянул с носа очки и отложил в сторону.
– Пока нет, – осторожно сказал он.
А Лемхен понял бы сразу, подумала Мелисса. Всё же недотягивает ещё этот бухгалтер. Компьютерная подготовка, теория, интеллект, всё на месте, а вот опыта старого служаки, мёртвой хватки натасканного цепного пса у него нет.
– Стилета необходимо устранить, – сказала Мелисса жёстко. – Сразу по выходе из тюрьмы. Устранение Франческа наверняка повесит на Карлика. С учётом отъезда родственников Карлика, которые чёртову дюжину лет были у Стилета в заложниках, – повесит однозначно. Медлить Чёрная вдова точно не станет. Вот тогда мы и начнём. Между двух огней Карлику не выстоять, и мы его сделаем. А если всё сложится удачно, сделаем вместе с Франческой и её героинщиками.
С минуту господин Тиктин осмысливал услышанное.
– Отличная комбинация, – сказал он наконец. – Неясен только один момент – каким образом мы заставим приёмную дочь Цмыга с семьёй убраться из Хармонта к сроку.
– Заставим, – мило улыбнулась Мелисса. – Давайте ещё раз по датам. Десятого сентября освобождается Стилет. Значит, седьмого, самое позднее восьмого, ваши люди должны быть здесь. Мне понадобятся двое с опытом диверсионной работы и один снайпер.
– Не проблема, – господин Тиктин нашарил очки и водрузил на нос. – Я внесу коррективы в план и согласую с директором. Можете смело рассчитывать на орден.
Да провались ты со своим орденом, поблагодарив, подумала Мелисса. На задницу нацепи себе свой орден. Я не для того просидела здесь пятнадцать лет, не для того раздвигала ноги под всяким дерьмом, не для того позволила мерзавцу Карлику завести на меня компромат, чтобы носить твой поганый орден.
Когда всё кончится, придётся делать пластическую операцию, безучастно подумала она. Что-что, а распубликовать компромат эта сволочь успеет. Распубликует, едва поймёт, откуда на него свалилась беда. А скорее всего, и пластическая операция не поможет, остаток жизни придётся проработать за границей. Ежи жалко, вот где несчастье. Ежи скандал будет стоить карьеры: глумливых смешков за спиной он не перенесёт.
– У меня есть просьба, – сказала Мелисса. – Когда я отсюда исчезну, можно будет что-то сделать для моего мужа? Например, аккредитовать его в другом филиале, подальше где-нибудь.
– Всё, что в моих силах, – заверил господин Тиктин.
– Тогда разрешите идти?
Господин Тиктин поднялся, обогнул заставленный электронной техникой стол и протянул Мелиссе руку.
– Спасибо, – сказал он. – Благодарю вас от имени директора Центрального разведывательного управления и от себя заодно. Я верю, что пока на нашей Земле живут такие люди, как вы…
Мелисса пожала начальству руку и постаралась не слушать. Она работала не ради красивых слов. Не ради мести или тщеславия. Она… Мелисса почувствовала, что вот-вот расплачется.
– Извините, – усилием воли подавив слёзный спазм, сказала она. – Я пойду.

А ради чего я всё же работала, думала Мелисса, спускаясь по лестнице на первый этаж. Боже, какой всё-таки здесь отвратительный запах. Да, так ради чего? Карлик Цмыг – уродливый, гнойный волдырь, нарост на теле её страны, на теле родины. Его надо сковырнуть, выдавить, отсечь скальпелем, не дать уголовнику и наркобарону усидеть на троне, который он тщательно, скрупулёзно для себя возвёл. Не делами ли Карлика здесь пахнет, думала Мелисса, не их ли гнилостным, затхлым, кисло-сладким душком.
Она истратила на Карлика жизнь. Пятнадцать лучших лет жизни в роли деловитой, расчётливой, холодной шлюхи. Это она заложила мину в подножие прочного, из золота отлитого трона, на котором этот упырь сидит. Это она своими руками прикрутила фитиль и теперь осталось лишь поднести спичку. Её ровесницы повыходили замуж, нарожали детей, пока она травила дарованное природой плодородие химией, а когда не уберегалась – кромсала его абортами. Так ради чего всё же? Стоит ли Карлик Цмыг её затоптанной, заплёванной, залитой мужским семенем молодости.
Стоит, твёрдо сказало второе «я», сросшийся с Мелиссой, ставший её частью гражданский долг. Тебе есть чем гордиться: то, что ты проделала, называется подвигом. Осталась самая малость, и ты увидишь плоды своего труда. Отец не дожил, и Лемхен не дожил, но ты дожила и сделала то, что должна.
Мелисса внезапно сбилась с ноги и, ухватившись за лестничные перила, чтобы не свалиться вниз по ступеням, остановилась. Гражданский долг ни при чём, сказал вдруг кто-то очень спокойный и очень бесстрастный внутри неё. Тебе просто это нравится, девочка. Карлик Цмыг доверяет тебе, и Ежи доверяет тебе, и люди, которые через пару месяцев будут арестованы и сядут в тюрьму или вынуждены будут застрелиться, чтобы избежать позора, тоже тебе доверяют. Ты подставила их, предала, и нечего оправдывать это гражданским долгом, ты сделала это потому, что предательство – твоя натура, твоя истинная, подлинная сущность.
«Заткнись! – заорала Мелисса на своё первое „я“, укрытое, спрятанное под оболочкой второго. – Ты, сука, дрянь, заткнись, гадина, так твою и растак, тварь, сволочь, стерва!»
С минуту она стояла, вцепившись в перила и переводя дух. Предательством, поняла Мелисса, вот чем здесь пахнет. И отец говорил о том же, теперь она вспомнила это явственно. «Тебе придётся пройти через смрад, через вонь предательства, – говорил отец. – Зажми ноздри и иди. Другого пути у тебя нет, так же, как не было его у меня».

Доктор Ежи Пильман, 39 лет, 
ведущий научный сотрудник хармонтского филиала 
Международного Института Внеземных Культур 
Ежи уселся в шезлонг у бассейна, потянул через соломинку смешанный Сажей коктейль и посмотрел на улёгшегося на спину прямо в траву и упрятавшего ладони под голову брата. Морщины на лбу прикрывшего от солнца глаза Яна сейчас разгладились, и, глядя на его мускулистое, ни жиринки, тело, Ежи думал, что брату трудно дать его сорок шесть, да и сорок трудновато, и что сам он выглядит старше.
В Хармонт Ежи приехал, чтобы попытаться уговорить Яна на переезд, но тот и слушать не пожелал. Отнекался, отделался общими фразами, сказал, что горбатого могила исправит, и перевёл разговор на другую тему. Сажа сидела молча, опустив голову, пока не пришёл Гуталин и не стал просить рассказать про дедушку, в честь которого его назвали. Ежи послушал в исполнении Сажи про дедушку, не проникся и вышел в сад. Ян присоединился к нему минуту спустя и предложил пойти к бассейну потолковать, но разговор почему-то не начинал, а так и лежал молча, подставив жаркому августовскому солнцу широченную грудь.
– Так о чём ты хотел поговорить со мной, Яник? – спросил Ежи, когда прикончил коктейль.
Ян вздохнул, разлепил веки и уселся. Скрестил ноги, сорвал травинку и, глядя в сторону, принялся её жевать.
– Что-то серьёзное? – помог брату Ежи.
Ян со злостью выплюнул травинку.
– Не знаю, с чего начать, – неуверенно проговорил он. – Ладно. Скажи, как в Институт поступает хабар?
– Хабар? – удивился Ежи. – Никак не поступает, откуда сейчас хабар?
– А раньше? Когда он ещё был.
– Киберы кое-что приносили, – недоумённо ответил Ежи. – Наши, из лаборатории, кто посмелей. Я один раз тоже ходил, ты ведь помнишь? Кое-что перепадало по договорённости с криминалитетом, но тут я совсем не в курсе, этим занимались другие люди.
– Другие люди, – механически повторил Ян. – А такое имя «Смазливый Пит» тебе не говорит ни о чём?
Ежи наморщил лоб. Имя явно было ему знакомо.
– Слыхал про такого, – сказал он. – Но убей не помню откуда.
– Это тот парень, с которым я проходил по одному делу, – напомнил Ян. – Питер Керри, помнишь?
– Конечно, – Ежи кивнул, – но я не знал, что он и есть Смазливый, хотя откуда-то эту кличку точно слыхал. Почему ты спрашиваешь меня об этом?
– Ежи, а в тот, в первый раз, когда меня замели с «лампой», – проигнорировал вопрос Ян. – Кто, кроме тебя, мог знать, что я пойду в Зону?
– Да никто, – растерялся Ежи. – Мы же вдвоём всё решили, никого с нами не было, это я помню прекрасно. Я собирался идти сам, но ты сказал, что на себе гипотезы проверяют только те, у которых нет старших братьев, или что-то наподобие.
– И ты никому не говорил?
– Нет. Или постой… – Ежи сосредоточился. – Нет, не говорил, что же я буду посторонним рассказывать о таких вещах… В чём всё-таки дело? Или ты… – Ежи побледнел, до него дошло. – Ты что же, думаешь, это я? Что я тебя… – Он поперхнулся и закашлялся.
Ян рывком встал на ноги, шагнул к брату, поднял его с шезлонга, притянул к себе, обнял.
– Прости меня, – сказал он негромко. – У меня, наверное, началась старческая паранойя. Понимаешь, я в последние дни ночами не сплю, мучаюсь, в голове всё это верчу, – Ян махнул рукой. – Прости, – повторил он. – Сволочь я, гнида, что на тебя подумал. И что сказал об этом – тоже. Держать в себе стало невмоготу.
– Спасибо, что сказал, брат, – выдохнул Ежи. – Иначе стояло бы оно между нами. Позволь, я поклянусь. Памятью родителей клянусь, что…
– Не продолжай, – Ян шагнул назад. – Я и на самом деле старый дурак. Но кто-то пас меня все эти годы, Ежи. Кто-то, знавший обо мне. Тогда, не вытащи я «смерть-лампу», сел бы всё равно, за «рачий глаз». Не на пять лет, но на полгода бы, наверное, присел. Ладно, что говорить. А насчёт хабара – вскоре его будет много. Его уже сейчас хватает, только ещё мало кто знает об этом.
– Точно? – переспросил Ежи. – Так же, как тогда?
– Нет, не так, – Ян отрицательно помотал головой. – По-другому. На этот раз Зона проголодалась изрядно, на этот раз урожай она соберёт богатый, вот увидишь. Сотнями жрать их будет.
– Кого «их»? – не понял Ежи.
– Таких, как я. Сталкеров.

Слова Яна не шли у Ежи из головы всю дорогу из Хармонта в Рексополис и остаток воскресного вечера. Смазливый Пит, бормотал он себе под нос, вот же привязалось имечко, чёрт бы его побрал. Сетевые поисковики выдали ссылки на дюжину-другую газетных статей, в которых господин Смазливый упоминался, и на фотографии этого типа на скамье подсудимых, по левую руку от Яна. Ежи проходил тогда по делу свидетелем, но Пита особо не запомнил. Уголовник и уголовник, не о чем говорить. Однако он явно знал это имя, слышал от кого-то, давно, и едва ли не шкурой чувствовал, что, от кого слышал и при каких обстоятельствах – важно. И для Яна важно, и для него.
Вот же удивительно, рассуждал Ежи, ворочаясь, не в силах уснуть, на постели. Связанные с работой технические проблемы он помнит в деталях. Разбуди его посреди ночи и спроси, под каким углом испускает квазитепловые электроны «объект К-23», будучи облучён рентгеном под углом в двадцать семь градусов, Ежи ответит, не думая. Или какова флуктуация магнитной индукции при помещении «объекта 77-Б» в восьмидесятипроцентный раствор хлорноватистой кислоты при температуре в тридцать шесть по Цельсию. Ему даже высчитывать эти величины не придётся, он и так их помнит – наизусть. А бытовые вещи умудряется забывать, даже бытовые вещи, косвенно связанные с работой. Сейчас он не может вспомнить, откуда ему известно о скупщике хабара Смазливом Пите, а чёртову дюжину лет назад в критических обстоятельствах не сумел вспомнить, что серебристая паутина – предполагаемая причина смерти Кирилла Панова, учёного с мировым именем. И этот непростительный провал в памяти стоил жизни Антону.
Ежи охнул и сел на постели, свесив ноги на пол. Лоб вдруг пробило испариной. Он вспомнил. Антон, конечно же! Именно покойный Антон и говорил о том уголовнике со скользкой, слащавой кличкой. Антон вернулся с вечеринки, где повздорил со Смазливым Питом, морду ему едва не набил, потому что тот нагло приставал к девушке, с которой Антон пришёл. Неделю спустя он умер – погиб, вступив в проклятую паутину. А был Антон на вечеринке с Мелиссой, осталось только спросить её завтра, что там между ними произошло. Ежи облегчённо вздохнул, утёр со лба пот и через минуту уже храпел.
В понедельник утром, едва Ежи появился в офисе, его вызвал к себе директор хармонтского филиала Института доктор Бергер.
– Из лаборатории поступили новые сведения, – сказал директор, – и, судя по всему, важные. За последние две недели отмечается повышение активности в непосредственной близости от предзонника. Также отмечается появление новых предметов внеземной культуры, в том числе на расстоянии прямой видимости с границы. Аналогичная информация поступает и из остальных Зон.
– И что? – спросил Ежи. – Хабар взяли? Извините, я имел в виду предметы внеземной культуры.
Доктор Бергер усмехнулся.
– Мне самому слово «хабар» нравится больше, – сказал он. – В пятницу в Зону отправилась команда кибернетических проходчиков, восемь единиц. Ни один из восьми не вернулся, причём пятеро были уничтожены ещё на кольце.
– Следовало ожидать, – кивнул Ежи. – На конференции двухмесячной давности коллега Лавров предсказывал очередное расширение. Он…
– Я помню, что было на конференции, – перебил доктор Бергер. – Меня интересуют ваши соображения. Ваши личные, без оглядки на коллег.
– Какие тут могут быть соображения, – развёл руками Ежи. – С Зоной никакая логика не работает. Мы можем лишь предполагать, что новое расширение не за горами. И что оно будет более интенсивным, чем старое. Возможно, увеличится радиус. Возможно, значительно. Насколько это предположение верно, кто знает. Так или иначе, я предлагаю принять к исполнению план, о котором докладывал на конференции. Эвакуацию гражданского населения из примыкающих к Зоне жилых районов предлагаю начать, не откладывая.
Доктор Бергер поднялся и подошёл к окну.
– Дождь будет, – сказал он. – К вечеру наверняка, если верить не олухам-синоптикам, а моему ревматизму. Легко сказать – эвакуацию. Вопрос – каким радиусом. В радиусе полутора миль от границы и так, кроме нашей лаборатории, ничего нет. Сомнительно, что длина скачка превысит это расстояние. Особенно если учесть размеры предыдущего скачка и попросту экстраполировать.
– Экстраполяция к Зоне неприменима, – напомнил Ежи. – Я по-прежнему предлагаю эвакуировать Хармонт.
– Весь Хармонт? – не оборачиваясь, спросил доктор Бергер. – Целиком?
– Целиком. Оставить только военных. Ограниченный контингент, на случай спасательных операций для отказавшихся от эвакуации.
– Что ж, – директор, наконец, повернулся к Ежи лицом. – Я доложу о ваших соображениях наверх. Но могу заранее сказать – ничем хорошим это не кончится. Приедет какая-нибудь шишка из администрации президента, привезёт с собой команду бездельников. И будут тут вместе с нами заседать с утра до ночи. Но доложить доложу – чтобы прикрыть задницы. Вы, доктор, можете идти.

А ведь серьёзное что-то готовится, думал Ежи вечером, неспешно ведя машину в научный городок. Предсказанный директором дождь усердно барабанил каплями по лобовому стеклу. Восемь киберов – и ни один не вернулся, а пятерых из восьми Зона сожгла ещё на кольце. И брат пророчит сотни жертв. А хармонтское радио заливается о небывалом притоке нового населения. Можно биться об заклад, какого сорта это новое население. Какая тут, к чертям, эвакуация, когда хабаровая лихорадка вот-вот начнётся, если уже не началась.
Кстати, не исключено, что кто-то из новичков найдёт «рачий глаз». И, возможно, извилистыми окольными путями, которыми ходит вынесенный из Зоны хабар, «глаз» попадёт в Институт. Тогда можно будет подкатиться к тому же Бергеру и бить челом. На этот раз, если удастся завладеть «глазом», Ежи пойдёт в Зону проверять свою гипотезу сам. Его по крайней мере не закроют за это в камеру, как Яника. И подозревать никого не придётся – на всякий случай он никому не скажет о ходке, даже Мелиссе.
Ежи вдруг передёрнуло, а миг спустя и заколотило. Он резко затормозил, притёр машину к тротуару, ошарашенно потряс головой и додумал только что пришедшую в голову мысль до конца.
О том, что Ян пойдёт с «рачьим глазом» в Зону, знала Мелисса. Точно: он сам сказал ей в тот же день, что они с братом это решили. Мелисса ещё тогда, к удивлению Ежи, стала задавать вопросы, обычно служебными делами мужа она не интересовалась. А потом похвалила. Или одобрила. Или и то и это.
Ежи закрыл глаза. Мелисса была знакома со скупщиком по кличке Смазливый Пит. Это её тот пригласил танцевать на вечеринке и, наверное, лапал, иначе с чего бы Антону втемяшилось надавать Смазливому Питу по роже.
– Ерунда, – вслух сказал Ежи. – Чушь собачья.
Он заставил себя успокоиться. Мало ли кого этот тип приглашал на танец. У него и так наверняка знакомых девиц полгорода. Ну пускай не полгорода, но явно немало. Да и потом, с чего бы Мелиссе… Ну недолюбливает она его брата, это понятно. Избегает, не хочет рисковать карьерой из-за отсидевшего восемнадцать лет уголовника. Но это ведь не означает, что она… Ежи вновь заколотило. А если Мелисса не просто недолюбливает Яна и не просто не хочет рисковать, а до такой степени, что дважды расстаралась упечь его в тюрьму.
Что он, собственно, знает о своей жене. Кроме того, что любит её. Красивая, элегантная, эрудированная, деловая, раскованная, в том числе в спальне. Практичная, независимая, работящая, с бойким пером, что ещё? Они прожили вместе тринадцать с лишним лет. О своём прошлом Мелисса практически не рассказывала. Разве что упоминала об отце, которого толком не знала, и о студенческих годах в Оксфорде – и о том, и о другом скупо, если не сказать «ничтожно мало». Даже о детстве во Флориде она рассказывала чаще: о море, куклах, крокодилах, ещё о каких-то девчачьих радостях. О маме, школьной учительнице. Надо же, у домработницы Кэти тоже учительница. Ежи хмыкнул – сговорились они, что ли. Так или иначе, по сути он о жене толком ничего не знает. Хорошенькие выводы иногда приходится делать, огорчённо подумал Ежи. Хотя не та ли у него старческая паранойя, на которую вчера жаловался Ян.
Он встряхнулся, взял себя в руки и набрал номер брата.
– Яник, хочу тебя спросить…
Ежи замялся. Как бы деликатно сформулировать это, думал он, стараясь собрать воедино то, к чему пару минут назад пришёл. Деликатно почему-то не получалось.
– Так хочешь спросить или не хочешь? – раздался в трубке насмешливый голос Яна.
– Да-да, – Ежи, отбросив деликатность, решил идти напролом: – Я знаю, что тебе не нравится моя жена. Почему?
Ян долго молчал, и Ежи собирался уже повторить вопрос, когда брат, наконец, ответил, уже не насмешливым, а каким-то не своим, едва ли не механическим голосом:
– Однажды она пришла ко мне. Ещё до того, как я узнал, что ты жив. Ты точно хочешь знать, что было дальше?
Ежи почувствовал, будто что-то гадкое, холодное и мокрое надвигается на него.
– Да, – твёрдо сказал он. – Я хочу знать.
– Что ж… Она предложила мне своё тело в обмен на интервью. Я отказал. А потом, когда вы были уже женаты, сказала мне, что, если я вздумаю заикнуться тебе об этом, она сообщит Саже, что я тогда согласился. Помнится, я был в бешенстве, но так и не набрался духу поговорить с тобой. Не из-за Сажи, а… ну ты понимаешь. Потом я угодил за решётку и понемногу забыл о подоплёке всей этой истории. А осадок – остался.
– Спасибо, – упавшим до шёпота голосом поблагодарил Ежи. – Я тебе ещё позвоню.

Частное сыскное агентство «Кинделл и Фрост» Ежи нашёл в телефонном справочнике. Яркой вывеской агентство глаза не мозолило, располагалось оно на окраине делового квартала в скромном одноэтажном домике, обнесённом ещё более скромной оградой. Конфиденциальность фирма «Кинделл и Фрост» гарантировала, как, впрочем, и многочисленные конкуренты, так что выбрал Ежи, по сути, наугад – спрашивать совета, куда обратиться, ему было не у кого.
– Присаживайтесь, – предложил Ежи невзрачный, бледный и востроносый индивид лет эдак от тридцати до пятидесяти. – Чем могу быть полезен?
– Вы мистер Кинделл? – смущённо спросил Ежи.
– Я совладелец фирмы Рэй Фрост. Коллега Кинделл будет чуть позже. Итак, какое у вас дело?
– Да, собственно… – Ежи замялся.
Фрост понимающе кивнул, поднялся и запер кабинетную дверь на ключ.
– Не волнуйтесь, – сказал он. – К нам приходят люди с делами самого что ни на есть деликатного свойства. Рассказывайте как есть, любыми словами. Это вас ни к чему не обязывает, первую консультацию мы с коллегой даём бесплатно.
Докатился, подытожил Ежи. До платной слежки за собственной женой. Никогда не думал, что будет так унизительно, и «у меня нет другого выхода» никакое не оправдание.
– У меня нет другого выхода, – сказал он вслух. – Дело касается моей жены. Сначала я хотел попросту поговорить с ней, но потом понял, что… – Он вновь замялся.
– Вы наверняка поступили правильно, – одобрил Фрост. – Частные детективы и существуют для того, чтобы помогать людям, у которых нет другого выхода. Итак, слушаю вас.
Ежи сбивчиво стал рассказывать. На середине рассказ прервался появлением Кинделла, который оказался чуть ли не копией Фроста по части неприметности внешности и неопределённости возраста, с той разницей, что цвет кожи был у Кинделла чёрным.
– Продолжайте, пожалуйста, – попросил Кинделл, усевшись рядом со своим белым компаньоном. – Рэй потом введёт меня в курс дела насчёт того, что я пропустил.
Когда Ежи закончил, детективы переглянулись, и Фрост с улыбкой сказал:
– Ваше дело представляется нам довольно простым, сэр. Не стану называть вас по имени до тех пор, пока не подписано соглашение. Не переживайте: к нам не раз обращались по схожим вопросам. Вам повезло: мы с коллегой сейчас не заняты и можем взяться за дело безотлагательно. Думаю, трёх недель будет достаточно. На крайний случай положим месяц. Отчитываться будем дважды в неделю, если не произойдёт чего-нибудь экстраординарного. Вы знакомы с нашими расценками?
– Деньги не имеют значения, – выпалил Ежи. – Самая большая проблема здесь, чтобы Мелисса не узнала, что её… что за ней…
– Что за ней наблюдают, – помог Кинделл. – Не волнуйтесь, сэр. Для того чтобы засечь профессиональное наблюдение, нужна специальная подготовка. И довольно серьёзная.
– Слыхал об этом, – кивнул Ежи. – Или читал. Неважно, давайте не будем тянуть. Что я должен подписать?

Ян Квятковски, 46 лет, без определённых занятий 
Лёжа на плоской вершине голого холма с каменной россыпью по всему склону, Ян пристально смотрел вниз, в лощину. «Рачий глаз» был там. С вершины Ян его не видел, «глаз» заслоняла корявая развесистая кочка, похожая на брошенное наземь мексиканское сомбреро со свороченной набок гнутой тульей. Испускаемые «рачьим глазом» красные круги были, однако, видны отчётливо. Когда они расходились по сторонам, казалось, будто из-под сомбреро хлещет кровь оттого, что лихую голову под ним снесли топором.
По прямой было до «глаза» футов триста, не больше. Только пройти эти футы было невозможно. Двое, впрочем, пытались. От одного осталась куча болотного цвета тряпья в пятнистых разводах и отлетевший на пять шагов влево зелёный берет. Тут всё было понятно, угодил покойник в «комариную плешь», нечего хоронить. Воевал бы ты в джунглях, десантник, с жалостью подумал Ян и перевёл взгляд на то, что осталось от второго. Этот лежал лицом вниз, до «плеши» он не добрался, и потому похоронить его останки было можно, хотя и некому. «Пух» или «зелёнка», профессионально подумал Ян. Хотя, может быть, и какая-нибудь новая пакость, доселе неведомая. Наподобие той, что он видел, когда пробирался сюда краем болота – оранжевой, рыскающей дряни, похожей на мечущийся по земле лисий хвост.
Ян снова попытался мысленно проложить маршрут к сомбрероподобной кочке. И снова у него не получилось: линии упирались в разбросанные вокруг кочки «плеши», а с запада – в притаившуюся рядом с ней «мясорубку».
Рискнуть, что ли, навязчиво думал Ян. Он стал выбирать между «плешью» и «мясорубкой». Выбрать не получалось – «плешь» могла его расплющить, «мясорубка» – выжать, высосать из него кровь. И та и другая могли и пощадить – так, слегка только покалечить.
– Гадина ты, – сказал «мясорубке» Ян. – Сволочуга. И ты тоже дрянь, – обругал он сожравшую десантника «комариную плешь».
Накатила злость. Ежи легко было рассуждать: свой, видите ли, или чужой. Армия, генералитет, высшие офицеры… А здесь не война, не с кем здесь воевать, и солдат нет, есть только такие, как он, – мародёры, и расставленные на мародёров западни.
– Ну, – сказал Ян, едва сдерживая злость. – Что притаились, подлюки? Я же свой, не видите, что ли, не помните? Свой, потерявший пропуск. Свой! – заорал он во всю глотку. – Свой, понимаете, суки?! Верните пропуск, гниды, так вас и растак!
Он замолчал, бессильно ткнулся головой в землю. Хотелось рвать её, терзать её зубами, но он не стал ни рвать, ни терзать, а лежал минут пять недвижно, подавляя в себе, умерщвляя злость, пока вновь не обрёл хладнокровие. Тогда Ян поднял голову и опять упёрся взглядом в проклятую кочку. Далеко слева взревело вдруг, грохнуло, а потом и заходила, затряслась под животом земля.
Ну-ну, давай, подумал Ян, теперь уже беззлобно. Как там тебя, «Бродяга Дик», да? Работай, нечего прохлаждаться, двадцать пять лет просидел сиднем, пора уже и честь знать.
Реветь и грохотать перестало, земля успокоилась. Тогда Ян медленно, в три приёма поднялся и в следующее мгновение оцепенел. По лощине, петляя между камнями и огибая рытвины, пробиралось то самое косматое существо, было оно уже близко, в пятидесяти шагах. Ян проморгался, протёр глаза и убедился, что существо ему не мерещится.
– Эй, ты, – окликнул он и, внезапно вспомнив, что говорил Ежи, добавил: – Мария!
Существо шарахнулось в сторону, застыло, и Ян, теперь уже спокойным голосом, стараясь звучать дружелюбно, позвал: «Мария! Иди сюда!» – и поманил эту несчастную рукой.
Она приближалась, глядя на Яна снизу вверх чёрными, лишёнными зрачков глазами. Добралась до подножия холма и, не отрывая взгляда, стала взбираться. У Яна ёкнуло в груди, когда она ступила на «комариную плешь». И хотя он знал, что «плешь» ей нипочём, как ему тогда, в Первом Слепом квартале, сердце непроизвольно сжалось и пропустило ритм.
Внезапно Яна захлестнула жалость к этому существу, к этой женщине, одинокой, несчастной, уродливой, переделанной Зоной, перекроенной под чужой, неведомый, злой стандарт.
– Мария, – сказал он с горечью. – Что же ты…
Она остановилась в пяти шагах, и Ян подумал, что Мария вытянет сейчас руку, чтобы проверить, протестировать его, но она не стала. Вместо этого она раскрыла рот, и видно было, как пытается, тщится сказать что-то, но слова не шли из неё, и до Яна доносилось лишь невнятное, тонкое поскуливание.
– Мартышка, – сказал он тогда. – Мартышка, что же они с тобой сделали.
Она бросилась к нему, и Ян обхватил, обнял её за плечи, прижал к груди, дрожащую, забившуюся у него в руках.
– Мартышка, – говорил он, упираясь подбородком в заросшую густой жёсткой шерстью макушку. – Беда, Мартышка. Беда.
Он не знал, сколько времени они так стояли. Пришёл в себя он, лишь когда Мария, оторвавшись от него, побрела прочь. Сгорбившаяся, жалкая, поникшая. Потом она внезапно рванулась, вихрем пронеслась по склону, перескочила через то, что осталось от десантника, через кочку, похожую на сомбреро и помчалась назад. Добежала, бросила «рачий глаз» Яну к ногам, на секунду застыла и медленно, не сводя с него глаз, попятилась. Споткнулась на спуске, удержала, взмахнув руками, равновесие и вновь попятилась. У подножия остановилась, замерла, долгие десять секунд они смотрели друг другу в глаза.
Слева грохнуло, затряслась под ногами земля. Яна качнуло, он неловко упал на колени, а когда поднял взгляд, Мария уже уходила, медленно, с опущенной головой. Затем ускорилась, побежала и через минуту исчезла из виду.
Ян подобрал с земли «рачий глаз», уложил в ладонь и пару минут завороженно смотрел, как затухает пульсация, меняя цвет с красного на матово-белый. Потом он поднялся, с минуту поразмышлял, что делать дальше, и решительно пошагал туда, откуда недавно доносились грохот и рёв.
Он брёл, не разбирая дороги, и лишь опытным, намётанным глазом сталкера отмечал, что в десяти шагах слева материализовался «Весёлый призрак», а в сорока справа наросли на болоте кочаны «чёртовой капусты» – много, целый огород. И что прямо по ходу россыпь «синей панацеи», а перед ней два пёстрых пятна, в пяти футах одно от другого. Как же вас звали, молокососы, подумал Ян, добравшись до пятен и на мгновение остановившись. Наверное, никак: клички вам ещё не достались, это ведь непросто здесь – заработать кличку, для этого надо хотя бы один раз вернуться.
Он двинулся дальше, пытаясь посчитать, сколько раз возвращался сам, сбивался, пересчитывал и, наконец, плюнул. Впереди вновь загрохотало и заходила под ногами земля, но Ян даже не сбавил шага, он шёл и шёл, упрямо, набычившись, пока не увидел вдали развалины завода. Тогда он остановился, окинул взглядом мёртвый, некогда производственный пейзаж и двинулся напрямик. Пробрался через пустырь, на котором когда-то, видать, хранились ожидающие вывоза на свалку отходы. За полвека отходы частично сгнили, частично обратились в труху, а в основном свалялись, спеклись друг с другом и корячились теперь на пустыре, словно противотанковые надолбы на поле, через которое танки всё-таки прошли.
На разбросанный между надолбами, вросший в бетон и врытый в землю хабар Ян внимания не обращал. Здесь было его не меньше, чем в Слепых кварталах, а возможно, и больше. «Пустышки», «брызги», «браслеты», «вертячки», «погремушки» – от чужеродных общему запустению и упадку блестящих, зачастую нарядных предметов рябило в глазах.
Ян одолел пустырь и вышел к проходной. Ограда вокруг пропускного пункта обрушилась, искрошилась, а сам пункт уцелел, и хромированная вертушка-турникет стояла как новенькая, лишь поскрипывала на ветру.
– У меня пропуск, – насмешливо сказал Ян и протянул ладонь с надёжно умостившимся в ней «рачьим глазом».
Он пнул турникет ногой, отчего тот жалобно заскрипел, но повернуться и не подумал. Тогда Ян пожал плечами и, воспользовавшись отсутствием ограды, мимо вертушки проследовал на территорию.
Снова взревело, на этот раз так громко и близко, что пришлось заткнуть уши. Земля под ногами заходила ходуном, и Ян поспешно уселся, устоять на ногах нечего было и думать.
– Ну что, выдохся? – спросил Ян, когда грохот стих и земля снова стала вести себя адекватно.
Никто не ответил. Тогда Ян поднялся и мимо штабелей арматуры, мимо нагромождения труб, мимо ткнувшегося капотом в землю самосвала с завалившимся кузовом пошёл к развалинам ближайшего цеха.
Смотреть здесь было не на что: крыша цеха обрушилась вместе со стенами и похоронила под собой всё, что когда-то было внутри. Ян обогнул развалины, пробрался сквозь нагромождения разнородных обломков и через заводской двор двинулся к дальним цехам. Было их три, и от тех, что по краям, остались лишь торцевые стены. Зато тот, что посередине, устоял, и даже цистерны перед его фасадом не пострадали, а стояли вереницей, приземистые, пузатые, словно застывшее по пути на выпас коровье стадо. И труба нагло целилась в небо щербатым оголовком.
Ян уселся на обломок бетонной панели и минут пять осматривал уцелевшее здание. Идти внутрь не хотелось, отчаянно не хотелось идти, и это был не страх, а что-то другое, какое-то непонятное, подспудное чувство, но не опасности, а скорее брезгливости и отвращения к тому, что он там увидит.
Свалится ещё что-нибудь на голову, думал Ян, отстранённо разглядывая узкий чёрный ряд, оставшийся в стене от выбитых окон. Труба, например, навернётся, и никакой пропуск не спасёт. Или стена рухнет. Да мало ли что.
Он вздохнул, поднялся и побрёл к цеху. Всё, что могло свалиться, навернуться и рухнуть, уже давно свалилось, навернулось и рухнуло, сказал он себе. Так что нечего искать отговорки. Он пришёл сюда, чтобы увидеть воочию, от чего Зона грохочет и трясётся. А раз так, поворачивать обратно поздно – если собирался чуть что поворачивать, не надо было и затеваться.
Ян добрался до ближайшей цистерны, поразмышлял, стоит ли влезть на раму, достичь сливного колпака и посмотреть, пустая цистерна или полная. Махнул рукой, протиснулся в зазор между сцепками и оказался напротив цеховых ворот. Были они наполовину перекрыты перекосившимся, сорвавшимся с направляющей полотном, и Ян опасливо, будто никакого пропуска у него не было, мелкими шажками двинулся к чёрной трапеции проёма. Постоял на пороге, пока глаза не привыкли к темноте, и шагнул внутрь.
Цеховое оборудование частично рухнуло, загромоздив помещение и сделав его непролазным. Минут пять Ян всматривался в хаотичные переплетения металлических конструкций, в голубые всплески «ведьминого студня», пышущие из провалов в полу, и во что-то вздымающееся, чёрно-лиловое у дальней стены, едва различимое в просветы между завалами. Ян стиснул зубы и по стенке, преодолевая, перелезая и карабкаясь, двинулся в глубь цеха. Что-то ворчало там, всхрапывало, вспухало, с шипением лопалось, опадало и вспухало вновь. Последний завал дался особенно трудно. Ян ободрал руки об острые зазубренные края треснувших стоек, распорок и перекладин, пока продирался через него. А когда, наконец, продрался, застыл и, не в силах оторвать взгляд, стал смотреть.
Пол цеха провалился, образовав вытянутый восьмёркой котлован с рваными краями. И в этом котловане варилось, кипело, вспухало чёрно-лиловыми пузырями, лопалось и опадало что-то невообразимое, мясистое, переливающееся багровым и фиолетовым, жуткое и завораживающее одновременно. Оно кряхтело, урчало, постанывало, и звуки, отражаясь эхом от уцелевших заводских стен, искажались, превращаясь в те самые утробные всхлипы, ворчание и храп, которые слышны были снаружи.
Когда глаза привыкли окончательно и зрение сфокусировалось, Ян различил, что варево в этом адском котле неоднородно. В нём, то всплывая на поверхность, то исчезая в уродливой чёрно-лиловой утробе, перемещались некие чуждые этому аморфному киселю предметы, метались в нём, словно неразварившаяся крупа в кипящем супе.
Хабар, понял Ян, разглядев показавшийся на мгновение и тут же засосанный в недра лопнувшего пузыря «Золотой шар». А вот и «синяя панацея», окрасившая поверхность варева в ультрамарин и секунду спустя в нём растворившаяся. «Белые вертячки», «пустышки», «браслеты», «сучьи погремушки»…
Когда Ян, потрясённый, выбрался из цеха наружу, солнце подплывало уже к западному горизонту. Вот оно как, вот, значит, что это такое, беспорядочно думал Ян, пересекая заводской двор. Надо же, гадость какая, пакость какая, дрянь.
В двадцати шагах по правую руку от уцелевшей проходной с турникетом, из кучи разнородного мусора слабо, едва заметно пульсировало красным. Ян приблизился, ногой расшвырял мусор и на ощупь извлёк из глубины «рачий глаз», близнец того, что приютился у него в ладони. Дождался, пока красный сменится на матово-белый, упрятал в карман и пошёл от «Бродяги Дика» прочь. Долгое время он даже не отдавал себе отчёта, куда направляется. Потом встряхнулся, отгоняя наворожённый чудовищным котлом морок, сориентировался и двинулся назад уже целенаправленно, метя в ту точку, откуда пришёл.
Достигнув кольца, Ян прикопал оба «рачьих глаза» в землю на расстоянии в три фута один от другого. Пометил оба места камнями. Что-то не давало ему развернуться и уйти, что-то тревожное, мрачное и назойливое. Ян потоптался с минуту, растерянно глядя на захоронки. Пожал плечами, нехотя пошёл прочь. Мрачное тревожное чувство нарастало и на границе стало уже нестерпимым. Тогда Ян решительно двинулся назад. Забрал оба «глаза», рассовал по карманам.
– Давай сажай меня, гнида, – сказал он вслух тому неизвестному, кто пас его все эти годы. – Сволочь такая.
Не оглядываясь, Ян пошёл из Зоны вон. Тревожное чувство, несмотря на риск вновь оказаться за решёткой, ушло.

Сажа Квятковски, 35 лет, домохозяйка 
Неладное Сажа чувствовала с самого утра. Она не знала, какого сорта это неладное и что ему причиной, но, едва проснувшись, не находила себе места.
К девяти утра пробудился Гуталин, выскочил в сад и стал уговаривать сыграть в баскетбол. Сажа поначалу отнекивалась, потом, наконец, согласилась, и Гуталин обыграл её, ни разу не промахнувшись мячом по корзине, креплённой к щиту на сооружённой Яном баскетбольной стойке. Ощущение, что близится нечто неладное, не пропало. Неужели что-то с Яником, отчаянно думала Сажа, у которой всё вдруг стало валиться из рук.
Она уселась на крыльцо, то самое, где почти четверть века назад впервые увидела лицо человека, ставшего её мужем. Того, кто целился в неё, но не выстрелил, предпочтя огрести длительный срок. Того, который потом ещё дважды оставлял её соломенной вдовой.
Я ни о чём не жалею, в который раз сказала себе Сажа. Эти слова превратились для неё в нечто сродни заклинанию. Она полюбила не просто упрямого, гордого и сильного человека – она полюбила сталкера. Она предложила ему всё для того, чтобы он не был больше сталкером, но он отказался, и она приняла этот отказ вопреки соображениям здравого смысла, вопреки разлуке с приёмным отцом и братом, вопреки всему.
На крыльцо выбежала Беляна, с ходу запрыгнула Саже на плечи и потребовала поиграть в лошадку. Сажа безропотно проскакала пять кругов вокруг дома, взяла барьер, перепрыгнув через цветочную клумбу, и сдала наездницу на руки Гуталину.
Дети убежали в бассейн, а Сажа долго ещё смотрела на них, плещущихся, и думала, что вот оно – счастье. То самое сталкерское счастье, когда Зона пощадила детей и не поступила с ними как с дочерью Рыжего Рэдрика, которая это счастье им с Яном подарила.
К полудню зарядил мелкий косой дождь, тёплый, сентябрьский. Сажа, стоя на крыльце и запрокинув лицо, ловила капли дождя губами. Потом солнце растолкало тучи, а затем на пару с ветром и вовсе погнало их с небосвода. Чувство, что неладное вот-вот случится, не уходило, оно пригрелось у Сажи в груди, прижилось там и теперь то и дело напоминало о себе, сжимая, сдавливая сердце.
К двум пополудни в гости неожиданно приехал Артур с компанией из двух длинноволосых девиц и тощего всклокоченного парня. Сажа обрадовалась и, на время подавив тревогу в груди, принялась за стряпню. Пока тощий всклокоченный тип веселил в саду оказавшихся хохотушками девиц, Артур, стоя рядом с Сажей у плиты, делился новостями.
– Карлик вот-вот станет губернатором и тогда наведёт шороху, – сообщил, состроив гримасу, Артур. – Знаешь, что он придумал? Хочет протащить закон о лицензионном сталкерстве.
– Это как? – удивилась Сажа.
– Да так, – Артур хохотнул. – Купил лицензию – и ступай себе в Зону. Не повезло – гробанулся там вместе с лицензией. А повезло – заплати налог и торгуй хабаром, сколько душе угодно. Кроме запрещённого к изучению, разумеется. Карлик полагает, что легальное сталкерство принесёт немалую пользу штату. А тех, кто без лицензии, как сажали, так и будут сажать.
– Здорово, – улыбнулась Сажа. – Поцелуй за меня Карлика и передай ему, что он самый мудрый Карлик в мире.
К вечеру Артур на прощание сказал, что гордится сестрой, чмокнул Сажу в подбородок, компания утрамбовалась в лимузин и умчалась в Рексополис. Теперь Сажа поглядывала на часы каждые пять минут и когда, наконец, явился грязный, в пропотевшей насквозь рубахе Ян, бросилась ему на грудь и заплакала.
– Ну что ты, – ласково говорил Ян, прижимая жену к себе и перебирая жёсткие, густые, ещё не тронутые сединой волосы. – Всё хорошо, всё хорошо, девочка…
За ужином он рассказал про визит к «Бродяге Дику», дети с открытыми ртами слушали, потом набросились с вопросами, и Ян, стараясь звучать весело, изображал руками котёл, в котором варится любимая мамина чечевичная похлёбка.
– А Зона, она хорошая или плохая? – спросила Беляна, когда Ян, покончив с «Бродягой Диком», взялся за кофе.
Ян почесал макушку, поскрёб подбородок и с надеждой посмотрел на жену.
– Она разная, милая, – пришла Сажа на помощь мужу. – Для одних плохая, для других хорошая.
– А для нас?
Сажа не нашлась что ответить. Тогда Ян поднялся, спустился в сад и вернулся оттуда с матово-белым, диаметром под два с половиной дюйма кругляком на ладони. Сажа вгляделась: пару секунд она не могла понять, откуда этот предмет ей знаком, потом вспомнила. Точно такой же был у той несчастной женщины в Зоне, у Марии Шухарт, дочери Рыжего Рэдрика.
– Сейчас мы кое-что выясним, – загадочно сказал Ян и протянул кругляк Беляне. – Возьми это, доченька, – попросил он. – Не бойся, это хорошая штука, она называется «рачий глаз», ты только не говори никому, что он у нас есть.
Беляна несмело протянула пухлую белокожую ручку, и Ян осторожно вложил матово-белый кругляк ей в ладонь. С минуту ничего не происходило, а потом «рачий глаз» потемнел, стал сначала кремовым, потом розовым, а затем красным и запульсировал концентрическими кругами, словно аварийный сигнал.
Сажа переглянулась с мужем, забрала у дочери «глаз» и пристроила на собственную ладонь. Парой минут позже он вновь стал матово-белым, пульсация прекратилась.
– А мне? Я тоже хочу! – обиженно заявил Гуталин.
– Конечно, – успокоила Сажа. – Куда мы без тебя. Держи.
Она уселась рядом с мужем и стала смотреть, как «рачий глаз» на ладони сына меняет цвет. Из матово-белого он перекрасился в кремовый, затем в розовый. Прошла минута, другая… Сажа удивлённо подняла на Яна глаза. Они молча просидели ещё минут пять. Красным «глаз» так и не стал.
– Я думаю, Зона ещё не определилась, – сказал Ян, когда дети отправились спать. – Насчёт нашего сына. Она ещё не знает, как к нему относиться.
Сажа всхлипнула, жалобно посмотрела на мужа, тот привлёк её к себе, ласково утёр глаза носовым платком.
– Не знаю, радоваться или огорчаться, – сказала Сажа. – Получается, что мы с тобой, – она шмыгнула носом, но от слёз удержалась, – что ты и я сродни этим, кто они там. Наша дочь им чужая, а насчёт Гуталина они не решили, принять ли его в свой круг, да?
– Возможно, всё обстоит по-иному, – ответил Ян задумчиво. – Я много всякого читал, пока сидел за решёткой. Учёные соревнуются друг с другом в догадках, версиях и гипотезах. Некоторые из них более правдоподобны, чем прочие, некоторые менее. Но все высоколобые, включая моего брата Ежи, сходятся в одном: когда дело касается Зоны, любая гипотеза, самая, на первый взгляд, правдоподобная, может оказаться неверной. Ежи думает, что «рачий глаз» нужен, чтобы определить степень сродства человека с Зоной. И мы с тобой думаем так же, с его подачи. И вместе с тем вполне возможно, что ничего общего с действительностью наше предположение не имеет. Наверняка мы знаем лишь, что с «глазом» можно попасть в такие места Зоны, куда без него хода нет никому, в том числе предполагаемым «своим». Попасть и не убиться там. Вот и всё. Остальное лишь догадки, и никакого сродства, может статься, и в помине нет, и слава пришельцам, если нет: не хватало только нам в один прекрасный день обнаружить у себя шерсть, рога, яйцеклады или что там у них.
Сажа вздохнула и поднялась.
– Пойдём спать, – сказала она. – Знаешь, с самого утра меня что-то тревожит. Когда ты вернулся, тревога ушла, а сейчас появилась вновь. Будто готовится что-то, нехорошее что-то, а что именно, не разберёшь.
Она проснулась посреди ночи, вскинулась, подбежала к окну. Ощущение было точно таким же, как в тот день, когда в сад, оглушив и связав охраняющего ворота Дядюшку Бена, проник Ян.
Пару мгновений Сажа простояла, прижавшись лицом к стеклу и вглядываясь в темноту. Она ничего не увидела, но ощущение надвигающейся беды стало нестерпимым.
– Вставай, – затрясла Сажа за плечо мерно посапывающего на подушке мужа. – Вставай скорее!
Ян вскочил. Он не стал спрашивать, что случилось, а молча метнулся к окну, замер, и в этот момент снизу донёсся треск, звон расколотого стекла, за ним ахнул глухой взрыв. Секунду спустя столбы дыма вырвались из разбитых окон наружу и повалили вверх.
Минутой позже они, все вчетвером, стояли в саду и, взявшись за руки, смотрели, как горит дом. Сажа беззвучно плакала, Беляна тыкалась носом ей в подол. Зло, сердито сопел Гуталин, и лишь Ян не издал ни звука, глядя на умирающий дом изучающе, с прищуром. Потом, оглушая сиреной, подкатила пожарная машина, за ней другая, люди в касках поволокли по траве брандспойты, кто-то выкрикивал слова команды, Сажа не вслушивалась.
– Нас подожгли, – сказала она, когда, треснув, провалилась крыша. – Газовые колонки тут ни при чём.
Ян мрачно кивнул.
– Мне показалось, я заметил удирающего за ограду человека. И даже показалось, что различил на нём пятнистую форму. Вчера я видел такую в Зоне, осталась от одного мертвеца.
– Карлик, – твёрдо сказала Сажа. – С этим будет разбираться Карлик. Он найдёт, кто это сделал. И выяснит почему.
Ян, с минуту подумав, кивнул вновь.
– Собирайтесь, дети, – велела Сажа. – Хотя вам нечего собирать. Неважно. Мы переезжаем к дедушке Карлу, в Рексополис.

Мелисса Пильман, 35 лет, помощница мэра 
по организационным вопросам 
Мелисса загнала «акуру» на стоянку перед супермаркетом, откинулась, не выключая двигателя, на сиденье и попыталась расслабиться. Ей необходимо было успокоиться, у неё тряслись руки, она едва сдерживалась, чтобы не закричать на радостях от того, что её день наконец настал.
Горожане выбирались из супермаркета, улыбались, беззаботно смеялись, приветствовали знакомых и чинно толкали перед собой к автомобилям нагруженные покупками решётчатые тележки. Другие обзаводились такими же тележками, только пустыми, у входа и ныряли в проём между услужливо разъезжающимися перед ними створками сенсорной двери. Глядя на это мирное субботнее мельтешение, на тощих и толстых мамаш с выводками детей, на заботливых отцов семейств, на декоративных пуделей, настороженно выглядывающих в окна припаркованных на стоянке машин, Мелисса с гордостью думала о том, что вся эта прошедшая, пронёсшаяся, просквозившая мимо неё жизнь не стоит того торжества, которое ждёт её в ближайшие дни, начиная с сегодняшнего. О том, что эти ни о чём не подозревающие обыватели так и останутся в неведении, какой мерзкий, наглый, ненасытный упырь вскорости слетит с трона, и никогда не узнают, что скинула этого упыря она и чего это ей стоило. Не узнают, поскольку так и должно быть: роль таких, как она, остаётся в тени, потому что, кроме них, некому делать то грязное, трудное, неблагодарное дело, которое никто другой никогда бы делать не стал.
Коммуникатор в дамской сумочке коротко звякнул. Мелисса дрожащими от нетерпения пальцами вытянула его наружу, прочитала поступившее сообщение и с облегчением выдохнула. Получателям сообщения предлагалось купить по сниженной цене детскую коляску. Для Мелиссы это означало, что финальный этап операции наступил.
Она вырулила со стоянки на улицу, доехала до перекрёстка и свернула на ведущую к Чёрному озеру муниципальную однополосную дорогу. Боковым зрением отметила свернувший вслед за ней бежевый «шевроле», сбросила скорость, пропуская его. «Шевроле» обошёл «акуру» и умчался. Мелисса поморщилась: у неё, похоже, стали пошаливать нервы.
Загородное бунгало капитана полиции Ленни Уильямса находилось в получасе езды. Мелиссе необязательно было присутствовать при том, что должно там произойти, но упустить такую возможность она не могла. Она мечтала об этом часе вот уже почти пятнадцать лет.
Руки больше не тряслись. Мелисса успокоилась, теперь она вновь была сконцентрирована и сосредоточена на достижении цели.
– Внимание, экстренный выпуск! – прервал льющуюся из приёмника досужую субботнюю болтовню строгий голос диктора. – Только что в Хармонте убит освободившийся накануне из тюрьмы Сильвестро Панини, известный также под прозвищем Стилет. Наш корреспондент…
Мелисса выключила приёмник.
– Первый, – сказала она вслух, открывая счёт.
За десять миль до цели в зеркале заднего вида Мелисса заметила невзрачный сероватый «бьюик». У неё резануло по сердцу, ей вдруг показалось, что этот «бьюик» она сегодня уже видела в городе, а возможно, видела и не раз. Сейчас он шёл за ней на приличной дистанции и держал ту же, что она, скорость, других машин на дороге не было. Мелисса сбросила ногу с газа, «бьюик» в зеркале стал увеличиваться в размерах. Тогда она выжала тормоз и съехала на обочину. «Бьюик» на прежней скорости прошёл мимо, за рулём вальяжно покуривал сигарету чёрный водитель, на Мелиссу он даже не посмотрел. Нервы, подумала она, выждала с полминуты и вновь выехала на дорогу. «Бьюик» к этому времени, скрывшись за поворотом, уже исчез из виду. Теперь единственная полоса опять была пустынна, и Мелисса успокоилась. До тех пор, пока «акуру» не догнал бежевый «шевроле», пристроившийся сзади на той же дистанции, что «бьюик» до него. Мелисса вновь занервничала, на этот раз ей показалось, что это тот же «шевроле», что выехал вслед за ней со стоянки у супермаркета, а потом свернул в ту же сторону на перекрёстке. Мелисса дала по газам и резко набрала скорость, превысив максимально допустимую на этой дороге вдвое. «Шевроле» отстал и больше не показывался. Мелисса облегчённо вздохнула, с расшалившимися нервами она разберётся позже, времени у неё сегодня будет достаточно.
Капитан Уильямс ждал Мелиссу во дворике, развалившись в кресле-качалке и вывалив на колени некогда пивное брюшко, а ныне чудовищных размеров пузырь. Из одежды были на нём одни только пляжные шорты. Капитан блаженствовал: полдюжины пустых пивных банок стайкой жались друг к другу в траве, ещё дюжина на столе ждала своей очереди.
Мелисса припарковала «акуру» у ограды. Морщась от гадливости, пешком одолела подъездную дорожку и в десяти шагах от хозяина остановилась.
– Слыхала уже? – осведомился капитан, со щелчком откупорив очередную банку. – Стилет накрылся, мне только что позвонили.
– Слыхала. Да и чёрт с ним, – безразличным голосом отозвалась Мелисса. – Туда и дорога. Тебе надо на службу, милый?
– Обождут, – капитан хрюкнул. – Чёрт с ним, ты полагаешь? Ты же с ним путалась.
– Ну что ты такое говоришь, милый, – Мелисса автоматически начала оправдываться, как делала не раз в ответ на ревнивые претензии этого борова. Замолчала. Смерила пристальным взглядом раскормленную, с тройным подбородком, ненавистную ряшку. – Путалась, – призналась она спокойно. – Он здорово меня драл. Настоящий мужик, не то что какой-нибудь жирный импотент.
Капитан подавился пивом, закашлялся, затряс пузом. Мелисса, присев на садовую скамейку, ждала.
– Пойдём, – справившись с приступом кашля, прохрипел капитан и мотнул головой в сторону бунгало. – Моя очередь тебя драть.
Мелисса бросила взгляд на часы.
– Потерпи пару минут, милый, – сказала она. – Ты угостишь меня пивом или будешь так и держать здесь в трезвости?
Уильямс рыгнул, вытер губы тыльной стороной поросшей курчавым волосом ладони.
– Лакай, – милостиво разрешил он. – Только побыстрее, у нас мало времени.
Мелисса неспешно поднялась, откупорила пивную банку, повертела в руках и поставила обратно на стол. Вновь посмотрела на часы и сказала:
– Пойдём, милый. Времени действительно почти не осталось.
Не оглядываясь, она двинулась к бунгало, вошла и присела на плетёный стул у окна.
– Раздевайся, – велел, переступив порог, капитан. – Что расселась?
– Конечно, милый. Ты тоже раздевайся.
Мелисса поднялась, сбросила с себя платье, освободилась от бюстгальтера и осталась в кружевных трусиках. Капитан Уильямс, отдуваясь, стягивал едва сходящиеся на брюхе шорты. Справился с ними, наконец, отбросил в сторону и ошарашенно уставился на целящий ему в грудь чёрный зрачок ствола.
– Т-ты что? – запинаясь, спросил капитан. – Ч-что за ш-шутки?
– Никаких шуток, дерьмо, – сказала Мелисса. – Молись.
Капитан, с ужасом глядя на неё, застыл на месте. Он, казалось, окаменел.
– Господин Уильямс, – раздался зычный, слегка насмешливый голос за спиной.
Капитан охнул и, прикрыв руками стыд, обернулся через плечо. В дверях, небрежно привалившись к косяку, стоял усатый здоровяк в костюме при галстуке. Другой, тоже в костюме, но без усов, ухмылялся капитану в лицо.
– Вы арестованы.
Ленни Уильямс побагровел, глаза у него налились кровью, едкий удушливый запах пота обдал Мелиссу, заставив её отшатнуться.
– Вы кто? – выдавил из себя капитан и внезапно икнул. – Н-на каком основании? В-вы знаете, кто я?
Усатый здоровяк отвалился от дверного косяка и сунул руку в карман.
– Знаем, – сказал он спокойно. – Ты – вонючая продажная тварь. Это я тебе неофициально. А теперь будьте любезны, одевайтесь, господин Уильямс. Кто мы и на каких основаниях, вы узнаете чуть позже. Вы что-то хотели сказать ему, коллега? – обернулся усатый к Мелиссе.
Она упрятала револьвер в сумочку, в два широких шага покрыла разделяющее её с Уильямсом расстояние, смаху влепила пощёчину. Брезгливо утёрла ладонь об оконную штору и принялась одеваться.
– Вы в порядке, коллега? – Безусый здоровяк защёлкнул на запястьях капитана Уильямса наручники и толкнул его к дверям.
Мелисса благодарно кивнула и в следующий момент почувствовала, что её сейчас вытошнит.
– Идите, – выдавила она.
Безусый коротко поклонился и вслед за арестованным и напарником вышел из бунгало наружу. Мелисса метнулась в ванную, захлопнула за собой дверь. Тяжело дыша, привалилась к ней спиной, усилием воли поборола спазм.
– Гадина, – сказала Мелисса вслух и заплакала. – Сволочь, паскуда, дрянь.
Она отдышалась, утёрла глаза, привела себя в порядок перед зеркалом. Торжества почему-то не было. Были лишь гадливость и разочарование, будто собиралась раздавить жирного мучного червя, но тот уполз, и теперь его раздавят другие. Боже, сколько раз она мечтала о том, как этот похотливый кабан бросится на ствол, и тогда она в порядке самообороны при свидетелях отстрелит ему яйца. Бросился бы покойный Стилет. Мог бы броситься Карлик. Этот даже не подумал – он струсил.
Когда Мелисса выбралась из бунгало, арестованного уже увезли.
– Второй, – запоздало увеличила она счёт и пошла к «акуре». Сегодняшнюю программу она выполнила.
Невзрачный сероватый «бьюик» показался в зеркале заднего вида через минуту после того, как «акура» свернула с просёлка на муниципальную дорогу. От неожиданности Мелисса дёрнулась, машина вильнула, чиркнула правыми протекторами по щебёнке на обочине, затем выровнялась. Мгновение спустя Мелиссу захлестнул страх. Неужели Карлик почуял, стиснув руль, отчаянно думала она, неужели почуял, гад. Её заколотило, осознание того, что с ней произойдёт, если Карлик и в самом деле почуял, мешало думать и действовать. Если это слежка, то… Демонстрировать, что обнаружила за собой хвост, нельзя, пришло в голову заученное ещё в разведшколе знание. Прежде всего необходимо убедиться, действительно ли за тобой следят или, как это бывает гораздо чаще, у разведчика на задании разыгрались нервы.
Собрав воедино волю, Мелисса заставила себя успокоиться. Полминуты спустя она прилежно показала правый поворот, сбросила скорость и свернула на придорожную бензозаправку. «Бьюик» проехал мимо, чёрный водитель, как и в прошлый раз, безмятежно покуривал за рулём.
Идиотка, выругала себя Мелисса, притирая «акуру» к колонке. Черномазый съездил на озеро, искупался и возвращается в город, а ей мерещится чёрт-те что. Тиктин был прав: ей нечего больше здесь делать, завершающую часть операции проведут без неё. Она хотела остаться до конца, она мечтала взглянуть на Карлика, когда на того нацепят браслеты, так же как полчаса назад смотрела на жирную одутловатую рожу прихвостня-полицейского.
Мелисса наполнила бак, вырулила с заправочной площадки на дорогу и пристроилась в хвост медленно тащащейся по ней грузовой фуре. Бежевый «шевроле» показался в зеркале заднего вида, едва она проехала вслед за фурой первую пару миль.
На этот раз страх накатил в полную силу. Разыгравшиеся нервы ни при чём, поняла Мелисса. Карлик! Гадина, мерзавец Карлик прицепил хвост, и теперь её пасут двое, классическая, в школе ещё заученная схема. Страх превратился в панику. Сейчас Карлик наверняка выясняет, что именно произошло с Уильямсом, а наверное, уже выяснил. Церемониться он не станет.
Мелисса, вцепившись в руль, обошла фуру, минуту спустя маневр повторил «шевроле». Неужели всё, заполошно думала Мелисса. Неужели для неё сейчас всё закончится. Она схватила коммуникатор. Чудом справившись с паникой, нашла номер экстренной связи, набирать который следовало лишь в крайних, смертельно опасных для жизни, обстоятельствах.
– Слушаю, – донёсся до неё спокойный голос с другого конца линии.
– Агент Ц-592! – выкрикнула в трубку свой идентификационный номер Мелисса. – За мной хвост!
– Понял, – отозвались в трубке. – Где вы?
– Муниципальный хайвэй В-34, – заорала в трубку Мелисса, – следую в сторону Рексополиса! Мне необходима помощь, немедленно, меня пасут двое, сейчас на хвосте бежевый «шевроле»!
– Понял, – вновь отозвался невидимый собеседник. – Не паникуйте, переключаю на местный канал.
«Шевроле» в зеркале заднего вида приблизился. Сейчас он шёл на расстоянии в сотню футов. Мелисса выдернула из сумочки револьвер. Помочь не успеют, осознала она. Карлик наверняка отдал уже приказ, на его месте она бы отдала.
– Слушаю, – ожила трубка. – Говорите.
Мелисса шумно выдохнула и, собрав воедино всё, что в ней было, взяла себя в руки. Белые стрелки на зелёном щите дорожного указателя обозначали развилку в полумиле по ходу.
– Агент Ц-592, – сказала она в трубку звенящим от напряжения и решительности голосом. – За мной хвост, я отрываюсь.
– Подробности! – бросил голос в трубке.
– Меня сейчас убьют! – заорала Мелисса. – Понятно вам?! Это подробности!
Она бросила коммуникатор на пол, схватилась за рукоятку револьвера. Затравленно оглянулась, попасть в водителя «шевроле» на ходу нечего было и думать. Мелисса швырнула револьвер на пассажирское сиденье, вбила педаль газа в пол и пошла в отрыв. На развилочном повороте дала по тормозам, крутанула руль вправо. «Акуру» занесло, Мелисса чудом вписалась в поворот и полетела по кривой, отчаянно пытаясь выровнять машину. Краем глаза она успела заметить пронёсшийся мимо «шевроле», а в следующую секунду «акура» слетела с дороги, снесла ограждающий её бетонный бордюр и покатилась вниз по откосу. Мелисса истошно закричала за мгновение до того, как «акура», врезавшись капотом в землю, перевернулась.

Доктор Ежи Пильман, 39 лет, 
ведущий научный сотрудник хармонтского филиала 
Международного Института Внеземных Культур 
– Где она сейчас? – Ежи перевёл растерянный взгляд с чёрного невозмутимого лица Кинделла на белую, но не менее невозмутимую физиономию Фроста.
– Её доставили в клинику Каттерфилда, – за обоих ответил Кинделл. – Если пожелаете, сэр, один из нас отвезёт вас туда.
Ежи вновь перебрал выложенные веером на столе фотографии. Он не мог поверить. Последние дни он только обо всём этом и думал и в результате пришёл к тому, что готов простить жене связь на стороне. Однако представленный детективами отчёт был настолько ошеломительным, что какая-то связь на стороне в сравнении с изложенным в нём казалась не более чем детской шалостью.
– Не понимаю, – Ежи с ожесточением швырнул фотографии на стол. – У меня не укладывается в голове. Как такое может быть вообще?
Детективы переглянулись.
– Наше дело представить факты, сэр, – осторожно ответил Фрост. – Делать из них выводы за пределами нашей компетенции. Но неофициально, так сказать, по-приятельски, мы можем прокомментировать эти факты. Если вы пожелаете, конечно.
– Комментируйте, – обречённо пробормотал Ежи.
– Хорошо, сэр, – Фрост доброжелательно улыбнулся. – Коллега поможет, если я что-нибудь упущу. С учётом всех имеющихся фактов, мы склонны полагать, что ваша супруга является спецагентом на государственной службе. Телефонный разговор, случившийся непосредственно перед аварией, прямое тому подтверждение. Мы в точности не знаем, что это за организация, ею может оказаться любая из шестнадцати разведывательных служб страны. Однако, по некоторым косвенным наблюдениям, предполагаем, что ваша супруга работает в ЦРУ или в ФБР. С меньшей вероятностью в УБН.
– Простите?
– Управление по борьбе с наркотиками, – пояснил Кинделл. – Собственно, вы могли бы гордиться женой, сэр. Судя по всему, она была внедрена в возглавляемую нынешним мэром организацию довольно давно. Возможно, ещё до замужества. И все эти годы занималась сбором информации. Проведённая ею против капитана полиции Уильямса акция свидетельствует о том, что информации накопилось достаточно. Думаю, в ближайшем будущем следует ожидать новых акций, уже без её участия. Также думаю, что конечная цель деятельности вашей супруги за все эти годы – мэр Рексополиса Цмыг, наиболее значительная фигура в нашем регионе. Возможно, зацепит сенатора Джексона, с которым у неё была интимная связь. Возможно…
Ежи утёр носовым платком выступивший на лбу пот.
– Сколько их всего было, этих связей? – глухо спросил он.
– Это нам, разумеется, неизвестно. Мы отчитываемся лишь за период наблюдения.
– Как вы считаете? Вы лично.
Фрост откашлялся.
– Понимаете, сэр, – участливо сказал он. – Это не главное.
– Что значит «не главное»? – опешил Ежи.
– Как вам сказать… Она выполняла поставленную задачу и, по всей видимости, справилась с ней. А способы… ну вы понимаете. Мы сожалеем о случившемся, сэр.
Фрост ещё долго говорил о том, что заметить наблюдение в городе трудно, а практически и невозможно. Извинялся, что они с коллегой оказались недостаточно профессиональны за городскими пределами. Уверял, что сочувствует, что сопереживает. Ежи слушал вполуха, он уже уяснил для себя, что детективы симпатизируют Мелиссе, возможно из корпоративной солидарности, возможно из патриотизма, и пытаются мягко, ненавязчиво внушить ему, что она перед ним не столь и виновата, если виновата вообще.
– Достаточно, – оборвал Фроста Ежи. – Как бы вы, детектив, поступили на моём месте?
Фрост смутился и просительно посмотрел на коллегу.
– Поговорите с ней, сэр, – посоветовал Кинделл. – Нам трудно судить о ваших отношениях, да это и не наше с коллегой дело. Но как… – Он на секунду замялся. – Как мужчина, я бы не спешил с выводами.

Сколько же старику лет, думал Ежи, пожимая Джеймсу Каттерфилду руку. Наверняка за семьдесят или даже… Он вспомнил недавнюю телевизионную передачу, интервью с Мясником после того, как тот отказался перенести клинику в Рексополис. Мои клиенты, пока их довезут в этот ваш Рексополис, могут отдать богу душу, сказал тогда интервьюеру Мясник. Я не гонюсь за клиентурой, денег у меня достаточно, правнукам хватит, поэтому резать парней на столе будут неподалёку от, с позволения сказать, места их работы.
Всю дорогу до клиники Ежи промаялся, десятки раз перебирая в уме доводы «за» и «против». Смириться с тем, что его жена оказалась агентом неведомо какой тайной организации, что все эти годы водила его за нос, было невозможно, немыслимо.
– А я вас помню, – сказал владелец клиники. – Вы некогда были моим пациентом, во времена, когда я ещё оперировал. Сложный случай: остаточные явления после сотрясения головного мозга, неправильное срастание рёбер, ещё что-то.
– Врождённая хромота, – напомнил Ежи. – Выбитые зубы, остальное по мелочам. Спасибо вам, доктор, если бы не вы…
– Благодарите своего покойного отца, – хмыкнул Каттерфилд. – Я догадываюсь, что привело вас ко мне. Ваша жена в безопасности, но длительные разговоры ей противопоказаны. Так что не больше пяти минут. Кстати, её тут охраняют. Двое, с позволения сказать, церберов, очень, знаете ли, – старик хихикнул, – принципиальные молодые люди, санитара едва не пристрелили.
Церберами оказались двое здоровяков в костюмах и при галстуках. Один из них поднялся Ежи навстречу и потребовал документы. Ознакомившись, угрюмо кивнул и отступил в сторону.
Мелисса лежала на больничной кровати под капельницами, с забинтованной головой и загипсованной ногой, подвешенной на перекинутом через блок тросе. При виде Ежи она, не сказав ни слова, закрыла глаза.
– Здравствуй, – нерешительно произнёс он. – Ты как?
Мелисса не ответила. Ежи потоптался у кровати, обогнул её, присел на больничный табурет.
– Ты ничего мне не хочешь сказать? – спросил он.
С минуту жена молчала. Потом проговорила, не открывая глаз:
– Тебе лучше забыть меня. И как можно скорее. Тебе не следовало сюда приходить. Не приходи больше.
– У меня два вопроса, – сказал Ежи упрямо. – Ответь, пожалуйста, и я уйду. Ты вышла за меня замуж потому, что любила меня, или потому, что тебе понадобился, как это называется у вас… Кто-то, чтобы отвести от себя подозрения, так?
С минуту Мелисса молча лежала с закрытыми глазами. Затем сказала презрительно:
– Так это был ты. Не Карлик, а ты послал филеров шпионить за мной. Боже, какой идиот.
– Пускай идиот, – согласился Ежи. – Я на самом деле идиот, раз доверял тебе все эти годы, не обращая внимания на сплетни. Тем не менее для меня это важно. Я не стану больше тебе докучать, но ответ хочу знать.
Мелисса разлепила веки.
– Ты не поймёшь, – сказала она едва слышно. – Есть люди, для которых любовь, симпатии, увлечения – понятия абстрактные. Вещи второго плана. Можешь считать, что на втором плане я симпатизировала тебе и симпатизирую до сих пор. Несмотря на то что ты, по сути, провалил меня. Что ещё ты хотел спросить?
– Я так примерно и думал, – сказал Ежи с горечью. – Я был вещью второго плана. Что ж… Это ты устроила так, что Яна дважды сажали в тюрьму?
Мелисса едва заметно усмехнулась.
– До чего же всё переплелось в этом богом проклятом месте, – с досадой сказала она. – Знаешь, я думаю, это Зона. Это она сплела вас всех в клубок, в котором уже не различишь, кто чей друг, враг или родственник. Карлик ведь тоже где-то твой родственник, не так ли? Он приёмный отец жены твоего уголовника-брата. А значит, родня и мне, – Мелисса невесело засмеялась, – Ступай, – бросила она, оборвав смех, – ступай прочь. Передай своему брату: я сожалею, что его не удавили в тюрьме. Но надеюсь, ещё удавят, если раньше не угробится сам.

Вот и всё, думал Ежи, сидя за столом в кабинете и одну за другой опрокидывая в себя рюмки с коньяком. Псу под хвост, всё пошло псу под хвост. Без малого пятнадцать лет его использовали, как… Он наморщил лоб, вспоминая слово. «Прикрытие» – всплыло оно в памяти. Да, именно. Его использовала как прикрытие женщина, которую он любил. Как ширму. И его труды, его учёная степень, его честолюбие, планы, карьера – всё это оказалось лишь второстепенной важности элементом в затеянной с подачи этой женщины комбинации.
– Доктор Пильман.
Ежи мутным взглядом окинул переминающуюся с ноги на ногу на пороге домработницу.
– Только что передали по телевизору, – застенчиво сказала та. – Сочувствую вам, доктор. Но вы не расстраивайтесь: сообщили, что травмы средней тяжести, ваша жена скоро поправится.
По телевизору, досадливо подумал Ежи. Травмы средней тяжести, надо же. Интересно, можно ли измерить тяжесть тех травм, которые в душе.
– Я хотела лишь сказать, доктор, – девушка зарделась. – Что вы…
Ежи налил в рюмку до краёв и залпом выпил. Что я могу переспать с тобой, когда пожелаю, мысленно дополнил он недосказанное. Только ведь не поможет.
– Идите, Кэти, – проговорил Ежи вслух. – Час поздний, не задерживайтесь.
Едва за домработницей захлопнулась входная дверь, позвонил Ян.
– Спускайся вниз, – велел он. – Прямо сейчас.
– Зачем? – растерялся Ежи. – Что за срочность?
– Расскажу в машине. Пожалуйста, собирайся.
Ежи пожал плечами, спустился вниз и вышел на улицу. Ян уже ждал, нетерпеливо похлопывая ладонями по баранке. Ежи уселся с ним рядом и озабоченно заглянул в глаза.
– Позавчера мы переехали в Рексополис, – сказал Ян, тронув машину с места. – Переночуешь у нас.
– Что случилось? Почему переехали? – удивился Ежи. – Зачем ночевать у вас и к чему такая спешка?
Ян сплюнул в открытое водительское окно.
– Потому что ты можешь попасть под горячую руку, – бросил он. – Не знаю только кому, Карлику или Чёрной вдове.
– В каком смысле? – изумился Ежи. – Прости, не понимаю. Какой ещё вдове?
– Дочери моего покойного дружка Стилета. Остальное я сам плохо понимаю, – признался Ян. – Знаю только, что началась война. Полчаса назад на Чёрном озере застрелили Артура Цмыга.

Карл Цмыг, 52 года, мэр Рексополиса 
Когда гроб с телом сына закидали землёй, Карл заплакал впервые за последние сорок пять лет. Он стоял в двух шагах от могилы, рядом с навзрыд ревущей Сажей и не проронившей ни слезинки Диной. Мимо вереницей брели люди, сотни людей – знакомые и незнакомые, пришедшие на кладбище, чтобы соболезновать ему, Карлу. В соболезновании он не нуждался, а нуждался сейчас лишь во сне, потому что не спал двое суток, запершись в кабинете, не отвечая на звонки и не допуская до себя, кроме приёмной дочери, никого. Но когда церемония закончилась, спать он не стал, а велел везти себя в мэрию и звать Носатого Бен-Галлеви.
Лупоглазая продувная рожа Носатого обрела приличествующее случаю скорбное выражение.
– Карлик, – начал он. – Я, ребята, все мы…
– Достаточно, – Карл вытащил из пачки сигарету, прикурил и жадно, в пять затяжек, стянул до фильтра. – Говори. И только по делу. Сначала главное – эта дрянь ещё жива?
Носатый угрюмо кивнул.
– Её охраняют, – сказал он. – Ребята сунулись вчера в клинику, но ушли ни с чем. К ней сейчас не подобраться.
– Не подобраться, говоришь? – Карл перегнулся через стол и схватил Носатого за грудки. – Эту суку надо грохнуть, ты понял? Чего бы это ни стоило! С остальными разберёмся позже, но её надо списать, – Карл перевёл дух, ослабил хватку, затем убрал руки. – Пускай даже потребуется взорвать чёртову клинику, но эта дрянь живой уйти не должна!
– Карлик, – Носатый угрюмо смотрел в пол. – Боюсь, что мы опоздали.
– Что значит «опоздали»?
– Вчера застрелился полковник Харрингтон. Сегодня утром арестован сенатор Джексон. И ещё трое, из второго эшелона. Завтра они возьмутся за первый. Возможно, доберутся и до меня. Не исключено, что и до тебя тоже. Что именно было ей известно?
Карл невесело усмехнулся.
– Многое, – сказал он. – Не всё, конечно, но многое. Достаточно, чтобы закрыть десяток наших ключевых людей. Весь вопрос в том, будут ли они держать языки за зубами. Если да, мы с тобой выкрутимся. Ты выяснил, на кого работала эта стерва?
– Сыскари, которых нанял её недоумок-муж, считают, что на ЦРУ или ФБР, с меньшей вероятностью на УБН.
Карл побарабанил пальцами по столу.
– Эти умеют заставлять людей говорить, – сказал он. – Итак, что мы можем сделать?
– Адвокатов я уже подключил, Карлик. Даже если мы с тобой присядем, Сажа нищей не останется. Уильямс пока молчит, остальные – ещё неизвестно. Чёрную вдову ребята ищут. Ей не жить, что бы ни случилось. Но Мелиссу…
– Что Мелиссу?! – вызверился на Бен-Галлеви Карл. – Её надо достать. Вот что – найди её мужа, я хочу поговорить с ним, прямо сейчас. Скажи, пусть не трусит, его не трону, да он и ни при чём. Эта сучка обвела вокруг пальца всех, и его в первую очередь.
Как же я допустил это, навязчиво думал Карл, оставшись в кабинете мэра один. Как же позволил этой дряни войти в доверие. Ведь меня предупреждали, Носатый предупреждал, я ничего не желал слушать. Переиграла она меня, всех переиграла, обставила. Ради чего? Он не понимал, до него не доходило, отталкивалось. Ради чего пятнадцать лет изворачиваться, врать, подставлять, ложиться под всяких подонков. Сколько ей платили там, в ЦРУ или откуда она? Наверняка гроши в сравнении с тем, что платил ей он. В результате проиграли все. И она сама проиграла. Даже если Карл её не достанет, проиграла вчистую. Завтра он распубликует то, что на неё есть, это за считаные дни разойдётся по стране и поставит крест на любых её планах, каковы бы они ни были.
– Вы хотели меня видеть, господин мэр?
Карл поднял глаза на посетителя. Вот как, значит, выглядит прикрытие этой стервы, подумал он. Крепкий, особенно для именитого учёного, с открытым взглядом. Резкими чертами лица похож на брата-сталкера и упрям, наверное, не меньше того.
– Садитесь, – бросил Карл. – Сочувствия, сопереживания, соболезнования оставьте при себе. Я хочу вам показать кое-что. Любуйтесь.
Он развернул компьютерный монитор так, чтобы посетителю был виден экран. Следующие десять минут оба молча смотрели на смонтированные в единый видеоролик кадры.
– Довольно, – понурившись, попросил визитёр. – Зачем вы показали мне это?
– Надеялся, что вам понравится, – с издёвкой ответил Карл. – Здесь ещё на полтора часа материалов. Я хочу понять, доктор Пильман. Ваша жена обманывала меня, своего патрона. Обманывала всех, кого вы видели только что в кадрах. Обманывала полицию, друзей, знакомых, всех подряд. И, наконец, обманывала вас. Мы все оказались слепыми, но вы-то, доктор, вы не могли не видеть, что вас водят за нос?
– Бедная девочка, – устало проговорил визитёр.
– Что? – изумился Карл. – Что вы сказали?
Посетитель тяжело вздохнул и посмотрел Карлу в глаза. Минуту они молча, не мигая, мерились взглядами. Затем доктор Пильман опустил голову.
– Знаете, Карл, – сказал он, – ещё вчера я готов был возненавидеть её, ведь она, по сути, поломала мне жизнь. А сейчас мне её жалко.
Карл поднялся, достал из шкафа початую бутылку коньяка и две рюмки.
– Будете? – спросил он.
Доктор Пильман кивнул. Карл разлил по рюмкам. Не дожидаясь собеседника, опорожнил свою.
– Я жутко, немыслимо хочу спать, – сказал он. – Я не стану спрашивать, почему вам жалко убийцу моего сына, которая, по вашим же собственным словам, поломала вам жизнь. Но я позвал вас, чтобы спросить: зачем, вы полагаете, она всё это сделала?
Посетитель повертел в руках рюмку с коньяком, но пить не стал.
– Я думаю, – не поднимая глаз, сказал он, – что она нам чужая. Всем нам.
– Что? – удивился Карл. – В каком смысле чужая?
– Понимаете, мы с вами очень разные люди, во всём, чуть ли не антиподы. Но мыслим мы, что вы, что я, что мой брат или его жена, ваша приёмная дочь, одинаковыми, общими для всех нас категориями. Каждый из нас знает, что в этом мире у него есть свои, те, кто его окружает, любит, доверяет ему. Каков бы он ни был, что бы ни творил, какими бы методами ни пользовался и какие преступления бы ни совершал, мир для него разделён на своих и чужих. А для Мелиссы чужими были все до единого. У неё вообще ничего не было, кроме одного абстрактного принципа, одной абсолютной, доведённой чуть ли не до абсурда идеи, понимаете? По сравнению с этой идеей судьба любого человека, включая её собственную, – не столь важна. А заодно всё, из чего понятие «судьба» складывается: успех, благосостояние, карьера, любовь, семья, – для таких как она, это попросту вещи второго плана.

Карл заснул, едва коснулся головой подушки, и пробудился лишь на следующий день к полудню. В окна бился струями злой сентябрьский дождь, а гремело так, будто Рексополис подвергся артиллерийской атаке.
Карл наскоро привёл себя в порядок и из спальни двинулся в кабинет. В приёмной вместо секретарши его ждала Сажа.
– Люди разбегаются, Карлик, – сказала она грустно. – Начальник охраны удрал ещё вчера, вместе с семьёй. Так что теперь вместо него я. Вместо секретарши тоже.
– Начальник охраны? – переспросил Карл ошеломлённо. – Не может быть.
– Может, Карлик, может, – криво усмехнулась Сажа. – Он ведь не хармонтский, противоэмиграционные законы на него не распространяются. С тобой хочет поговорить Носатый. И ещё один человек.
– Да, конечно, проси, – автоматически ответил Карл и двинулся к кабинету. – Погоди, что за человек? – остановился он в дверях.
– Мой муж. Ян сказал, что ты можешь рассчитывать на него.
Пару секунду Карл молчал. Затем сказал обречённо:
– Похоже, рассчитывать мне поздновато, дочка. Раз крысы уже спрыгнули за борт. Ладно, проси.
На этот раз продувная лупоглазая рожа Носатого Бен-Галлеви ни деловитого, ни скорбного, ни озабоченного выражения не приняла.
– Нам конец, Карлик, – сказал Носатый невозмутимо. – Думаю, что до нас доберутся уже сегодня. Жирная жаба Уильямс поёт во весь голос. Дуэтом с сенатором. Прямо-таки примы, обоих показывают по всем каналам. Берк, Арнольд и Ларошел уже арестованы. Стивенс и Пуласки смылись, ну да они не хармонтские.
– А ты? – Карл смотрел на главного управляющего в упор. – Ты тоже не хармонтский. Почему ты не смылся?
Бен-Галлеви откашлялся.
– Ты плохо шутишь, Карлик. Я останусь с тобой.
– Я не шутил. Уходи. Отсидишься где-нибудь, пока тут не затихнет.
Бен-Галлеви отрицательно покачал головой.
– Даже не подумаю. Я своих не бросаю, ты мог бы об этом знать.
Карл поднялся, обогнул стол и обнял управляющего.
– Спасибо, – сказал он. – Ступай. Спусти с цепи адвокатов, пора им включаться и отрабатывать нажитые на мне состояния. Там со мной хочет поговорить мой, – Карл хмыкнул, – заклятый зять. Пускай заходит.
«Заклятый зять» перешагнул порог, оглядел Карла мрачным взглядом глубоко посаженных серых глаз и сказал:
– Здравствуй, Карлик. Постой минуту там, где стоишь.
Он протянул руку ладонью вверх. Карл, нахмурившись, наблюдал, как умостившийся в ней матово-белый кругляк помутнел, стал кремовым, потом розовым, затем снова кремовым и, наконец, перекрасился в изначальный матово-белый.
– Я так и думал, – сказал визитёр.
– Присаживайся, Джекпот, – кивнул Карл на кресло. – Что ты так и думал?
– Ты ведь сталкер, Карлик, – проигнорировал приглашение «заклятый зять». – Пускай бывший, но сталкер. Это «рачий глаз» – пропуск в Зону, с ним ты можешь жить там сколько пожелаешь, и тебя никто не достанет. Забирай его и уходи.
Карл удивлённо заломил бровь, и Джекпот начал рассказывать. Про то, что в Зоне готовится нечто небывалое и, судя по всему, вот-вот грянет. Про «рачий глаз» и «Бродягу Дика», про «Золотой шар» и Марию Шухарт, про гипотезу Ежи Пильмана и про своих и чужих.
– Ты «свой», Карлик, – закончил визитёр. – Не знаю кому, не знаю отчего, но «свой». Так же, как твоя дочь, я и мой брат. Тысячи других людей были протестированы «рачьим глазом» и оказались «чужими». Тоже не знаю почему. Не теряй времени, уходи. Сажа будет навещать тебя в Зоне, у меня есть ещё один «пропуск». А там, глядишь, ты найдёшь и ещё. Возможно, один из них вскорости пригодится Гуталину.
Карл, тоскливо глядя в потолок, думал. Минуту, другую, потом сказал:
– Я не пойду. Не потому, что не верю тебе. Наоборот, я думаю, то, о чём ты говорил, – чистая правда, да и Сажа рассказывала об этом немало. Тем не менее я не пойду. Просить убежища у этих инопланетных гадов не по мне, извини. Ступай. Надеюсь, вражде между нами конец?
Карл протянул руку. Джекпот секунду помедлил, затем молча пожал её и, развернувшись, решительно зашагал прочь.
– Пойдём, – донёсся до Карла его голос из приёмной. – Твоему отцу лучше сейчас побыть одному.
Карл закурил, затем медленно спустился по лестнице на первый этаж. Вышел в сад. Дождь прекратился, солнце заигрывало несмелыми лучами с каплями воды на траве. Карл сбросил туфли, босиком двинулся к бассейну, обогнул его и положил руку на установленный на мраморном постаменте, отливающий медно-красным «Золотой шар».
– Если бы тебя нашёл я, – сказал он вслух, – всё было бы по-другому.
За спиной послышался скрежет, какой издаёт резко затормозивший на щебёнке автомобиль. Карл даже не обернулся, он стоял, положив руку на «шар» и не обращая внимания на звук приближающихся шагов.
– Господин Цмыг?
Карл запрокинул лицо, улыбнулся солнцу.
– Да, это я, – сказал он, по-прежнему стоя к спросившему спиной.
– Капитан полиции Рексополиса Майк Найт. Вы арестованы.
На этот раз Карл обернулся, смерил оценивающим взглядом пожилого полицейского, седого, морщинистого и крепкого. Двое в штатском стояли у того за спиной. Карл протянул руки и, когда на запястьях защёлкнулись наручники, сказал:
– Давайте проедем через кладбище. Я хочу проститься с сыном.
Капитан, секунду поколебавшись, кивнул.
В тот момент, когда они достигли кладбищенской ограды, на них обрушился грохот, страшный, чудовищный. Сидящий за рулём полицейский дал по тормозам, все впятером они выскочили из машины и застыли, в ужасе глядя на запад, туда, откуда пришёл грохот и где, накренившись, медленно заваливалась набок телевизионная башня.
– Боже, что это… – прошептал капитан Найт.
Карл хмыкнул.
– Зона, – сказал он насмешливо. – Зона пришла в гости. Но, кажется, немного до нас не дотянула.

Доктор Ежи Пильман, 39 лет, 
ведущий научный сотрудник хармонтского филиала 
Международного Института Внеземных Культур 
К вечеру введённым в Рексополис войскам удалось подавить панику, установить кордоны на дорогах и приступить к эвакуации гражданского населения. Спешно развёрнутые в предместьях полевые лазареты приняли пострадавших. В Рексополисе их оказалось не много – Зона пощадила город, прочертив свою новую границу по западной его окраине и, таким образом, пожрав лишь малозаселённые, застроенные преимущественно одноэтажными дачными домиками кварталы.
Общая картина произошедшего сложилась только к полуночи. Когда доктор Бергер изложил детали так и не покинувшим институтские корпуса сотрудникам, Ежи охватил страх. Это был первобытный, глубинный, абсолютный чёрный страх перед неведомым, он читался на лицах коллег и на лице самого директора филиала, он заполонил Ежи, сжал, придавил его к стулу, мешая дышать. Он, казалось, клубился в воздухе и был едва ли не осязаем.
Справиться со страхом не было никаких сил, но Ежи справился, глубоко втянул в себя воздух, выдохнул, затем ещё раз и ещё и, только когда дыхание унялось, осознал, наконец, масштабы случившегося.
Размеры Зоны увеличились втрое, средний радиус вырос с двадцати до шестидесяти миль, в отдельных местах и до семидесяти. На севере Зона полностью поглотила горный хребет, обрушилась на лежащую за ним долину и перечеркнула её пополам. На западе повалила леса, пожрала песчаные карьеры и магнетитовые шахты и оборвалась в двух милях от океанского берега. На востоке уничтожила сельскохозяйственные фермы, истребила поля, отхватила половину Чёрного озера и замерла на подступах к Рексополису.
На юге погиб Хармонт. От новой границы Зоны до Хармонта было около сорока миль в ближайшей точке. Спасшихся оттуда не ждали.
На неверных ногах Ежи добрался до лифта. Некоторое время ошалело глядел на кнопочную панель, не соображая, зачем оказался в кабине. Вспомнил, нажал на жёлтую кнопку с надписью «подземный этаж» по правую сторону от неё. Вход в хранилище сторожили два охранника в сержантских погонах, бледные и перепуганные.
– Что там, доктор? – подступил к Ежи один из них. – Говорят, что…
Ежи, не ответив, сунул сержанту под нос внутренний пропуск.
– Мне надо в хранилище, срочно!
– Доктор, для входа в хранилище необходим спецпропуск, – выкрутился из-за спины первого сержанта второй.
– Мне нужно в хранилище! – заорал на охранников Ежи. – Понятно вам, сучьи вы дети?! Прямо сейчас, иначе весь этот грёбаный институт может разлететься к чертям. Быстро, ну!
– П-под вашу ответственность, д-доктор, – промямлил первый сержант. – В-в связи с н-неординарной ситуацией мы…
– Открывайте! Живо!
Охранник трясущимися от страха руками отпер решётчатую дверь. Ежи помчался по коридору, один из сержантов, неразборчиво бормоча на ходу, потрусил за ним.
– Где хранилище предметов невыясненного назначения?
Сержант обогнал Ежи и отпер новую дверь. Ежи ворвался вовнутрь и, стиснув от злости зубы, пошёл вдоль стеллажей. Через четверть часа он покинул хранилище тем же путём. «Рачий глаз», тот самый, именной «глаз Голикова – Пильмана», за который отдал жизнь Антон, намертво прилип, прикипел к ладони.
– Распишитесь, доктор. Вот здесь.
Ежи размашисто поставил подпись и побежал к лифту.

Сажа Квятковски, 35 лет, домохозяйка 
К четырём утра они вышли к тому, что ещё сутки назад было соединяющим Хармонт и Рексополис двухполосным шоссе. Сейчас от шоссе остался только вздыбившийся, искромсанный рваными трещинами асфальт, спёкшийся, скукожившийся и заваленный вывороченными с корнями деревьями.
Автобус лежал поперёк бывшей дороги на боку, щерясь на поваленный мёртвый лес разбитой кабиной. Сажа охнула, сбилась с ноги, остановилась. Ян догнал её, обнял, с полминуты они смотрели на погибший автобус, а потом Сажу затрясло, едва она представила, что там внутри.
– Постой здесь, я сам, – сказал Ян.
Он поцеловал жену в плечо, перелез через преграждающий путь ствол палой сосны с осыпавшимися, уже увядшими иглами, прыжком одолел придорожный кювет и выбрался на обочину. Приблизился к автобусу, заглянул через кабину в салон, отшатнулся и медленно двинулся вдоль ставшего вертикальным днища. Подпрыгнул, уцепился за колесо, подтянулся и просунул голову в проём выдавленной входной двери. Сажа подумала, что он нырнёт сейчас в автобус и скроется из виду, но нырять он не стал, а долго, скорчившись на колесе, смотрел внутрь. Затем тяжело спрыгнул на землю и, не оглядываясь, пошёл назад.
– Что там? – сунулась к мужу Сажа.
Ян не ответил. Взял её за руку и потянул за собой в обход, так что на останки шоссе они выбрались двумя сотнями футов западнее.
– Надо спешить, – сказал Ян и двинулся по обочине в сторону Хармонта.
– Ты думаешь, кто-то выжил? – догнала его Сажа. – Хоть кто-то?
Ян пожал плечами.
– Не знаю, – сказал он, – увидим на месте. Не останавливайся, пойдём.
Сажа покорно двинулась следом. Они шли по Зоне вот уже шестой час, и хорошо, если одолели половину пути, потому что постоянно приходилось продираться через буреломы, огибать превратившиеся в болота низины и карабкаться по враз облысевшим, лишённым жизни склонам окаймляющих эти низины холмов.
Раздавленные, расплющенные, искорёженные остовы пойманных «комариными плешами» и перекрученных «мясорубками» автомобилей были рассыпаны на дороге подобно угодившим в липкую ленту-ловушку мухам. Всякий раз, минуя очередную груду металлолома, Сажа давала себе слово не смотреть, и всякий раз смотрела, и корёжилась от вида вплетённого в смятый металл тряпья. Неужели никто не уцелел, отчаянно думала она, механически ступая за Яном вслед. Неужели ни одна живая душа не выкарабкалась из этих в одночасье ставших адом проклятых мест. Неужели…
Уцелевший бордовый «фольксваген» в лучах вставшего из-за дальних гор солнца казался не сумевшей взлететь божьей коровкой. Сажа вцепилась Яну в рукав, когда разглядела уронившую голову на руль рыжеволосую женщину.
– Обожди здесь, – Ян осторожно освободил руку и побежал к «фольксвагену». – Распахнул водительскую дверцу, коснулся плеча женщины и отдёрнул ладонь. – Не смотри! – крикнул он Саже, рывком вытащил тело наружу и бережно уложил на обочину.
Не смотреть она не могла. Длинные рыжие волосы уцелели, а от вида обезображенного, превратившегося в уродливую кровавую маску лица Саже мгновенно стало дурно. Она резко отвернулась, с трудом сдержала рвотный спазм, а когда отдышалась, Ян уже завёл двигатель, и «фольксваген», дёрнувшись, медленно пополз вперёд. Он одолел не больше десятка футов, когда из кювета потянулись вверх и сплелись в кружево тонкие перламутровые нити.
– Уходи! – отчаянно закричала Сажа.
Ян вымахнул из водительской дверцы, упал на искорёженный асфальт, перекатился и вскочил на ноги. На том месте, где только что был «фольксваген», вздымались в утреннее небо сизые дымовые клубы.
Сажа вскрикнула, зажала ладонями рот, плечи у неё затряслись от плача, ходуном заходили руки, но миг спустя Ян оказался рядом, прижал её к себе и держал, неразборчиво шепча поверх волос до тех пор, пока истерика не сошла на нет.
– Надо идти, – глухо сказал он. – Я думал, удастся подъехать на машине, а тут видишь как…
Сажа закивала. Никуда идти ей не хотелось, ей вообще ничего не хотелось, разве что лечь, свернувшись клубком, где стоит, и никогда не видеть больше того, что натворила Зона, не ощущать этого, не думать об этом и не вспоминать.
Они свернули с дороги в карьер, выбрались из него в распадок, взобрались на вершину холма и увидели человека. Тот лежал ничком, с вытянутыми вперёд, вцепившимися в землю руками и неестественно вывернутыми ногами, словно перед смертью хотел завязать их узлом.
Ян, оскальзываясь, спустился по склону, нагнулся и перевернул человека на спину. Сажа охнула, по задранной в небо козлиной бородке узнав Голландца Ван Кампа.
Ян выпрямился, пару секунд смотрел на тело недавнего напарника, затем обернулся к жене.
– Он сумел пройти пятнадцать миль, – сказал Ян, – прежде чем его накрыло. Значит, могут быть и другие.
– Он был сталкером, – возразила Сажа. – Одним из лучших.
Ян кивнул.
– Есть и другие, – сказал он. – Голландцу не повезло, но кому-то, может быть, повезёт. Разделимся – так у нас будет вдвое больше шансов встретить живых, – он вновь нагнулся, отцепил с пояса погибшего кобуру и протянул Саже. – Если что, стреляй в воздух, я буду держаться на расстоянии слышимости. А так – встретимся у мастерской Хиггинса.
Сажа неуверенно приняла кобуру, расстегнула, извлекла «Глок» и упрятала его в карман куртки.
– Мне страшно, Яник, – сказала она. – А если что-то случится с тобой?
– С этим вряд ли, – Ян щёлкнул ногтем по приютившемуся в ладони «рачьему глазу». – С этим с нами тут ничего не случится, если не будем лезть на рожон. Раз до сих пор не случилось. Хотел бы я знать, какого.
– Что «какого»? – не поняла Сажа.
– Какого чёрта мы им нужны, – Ян сплюнул и с ожесточением саданул ботиночным каблуком по земле. – Чем мы отличаемся от всех прочих, что нас эта дрянь не берёт? Ладно, пойдём, надо поторопиться. Каждая лишняя минута, возможно, пожирает чьи-то шансы на жизнь.
Сажа проводила взглядом удаляющуюся фигуру мужа и, стиснув зубы, двинулась дальше. Впереди заворчало, всхрапнуло утробно и смолкло, как много уже раз за последние часы. Боже, взмолилась ни в Бога, ни в дьявола не верящая Сажа, Боже всемогущий… Она попыталась вспомнить слова молитвы, но в голове упорно крутились лишь те бранные, что остались из детства – «отродья Сатаны, дьявольские изделия, чёртово семя» – наследие покойного Гуталина и его приятелей из группы Воинствующих Ангелов.
– Изыди! – вслух выкрикнула Сажа и запричитала нараспев своими из души вытащенными словами: – Боже, сделай так, чтобы мы нашли живых! Пусть их будет не много, пусть хотя бы сто человек, хотя бы пятьдесят. Боже милостивый, не дай же им всем пропасть. Вот иду я, сильная чёрная женщина, никогда не просившая тебя ни о чём. Но молю тебя сейчас: позволь мне уберечь слабых, я заберу их, я вытащу их на себе. Боже всемогущий, я не умею молить, я ничего не умею, но сделай же так, что…
Она взобралась на вершину невысокого пригорка и осеклась. В ста футах ниже по склону по камням карабкалась женщина, длинные чёрные волосы закрывали лицо. На мгновение Сажа застыла. Бог услышал мою молитву, подумала она и собралась уже закричать, чтобы та стояла не месте и не двигалась, но в этот миг женщина выпрямилась, смахнула волосы с лица, и Сажа узнала её. Секунда, в течение которой они смотрели друг на друга, вдруг растянулась, и Сажа успела за эту секунду извериться в издевающегося над ней Бога. А когда секунда, наконец, истекла, женщина в сотне футов ниже по склону вскинула руку, и тогда Сажа метнулась вправо, в падении вырвала из кармана «Глок» и дважды выстрелила.
Она поднялась на ноги и, так и не выпустив из руки пистолет, побрела вниз по склону. Франческа Панини была ещё жива, она корчилась на камнях, пытаясь дотянуться до отлетевшего в сторону дамского револьвера. Сажа пинком отправила револьвер к подножию и прицелилась умирающей в грудь.
– Подожди, – донёсся до Сажи голос Яна.
Секундой позже он оказался рядом и протянул руку. Подождал, пока «рачий глаз» перестанет пульсировать и вернёт себе матово-белый цвет. Затем убрал ладонь за спину.
– Она тоже, – сквозь зубы процедил Ян. – Неудивительно, что сумела добраться так далеко.
Сажа выстрелила Чёрной вдове в сердце, переступила через её тело, швырнула «Глок» на землю и молча побрела по склону вниз.
– Я просила у Бога помощи, – сказала Сажа с горечью, когда Ян догнал её. – Просила позволить мне спасти людей. А он меня заставил убить. Не будем больше разделяться, ничего это не решит. Мы напрасно идём, Яник. Я чувствую, нам не удастся вытащить никого.
Двумя часами позже они достигли предместий городка, сутки назад называвшегося на географических картах Хармонтом. Окраинный дом встретил их женским трупом в воротах и двумя мужскими во дворе. Стоявшее за ним здание развалилось, следующая пара сгорела, пепелища ещё дымились. Они, стараясь не смотреть на раздавленные, обугленные, потравленные «жгучим пухом» человеческие останки, пересекли предместья и выбрались в рабочий район.
– Кто-нибудь! – приложив руки рупором ко рту, во весь голос закричал Ян. – Кто-нибудь живой, отзовись!
Не отозвалась ни одна живая душа, и они, огибая завалившиеся и развалившиеся строения, сожжённые и раздавленные автомобили, вывороченные из цоколей уличные фонари, двинулись дальше, к центру. Они по очереди кричали, звали, голосили, сквернословили и богохульствовали. Они не нашли никого.
«Боржч» устоял, на пороге распахнутой настежь входной двери лежал скорчившийся, наполовину обугленный человек, изнутри тошнотворно тянуло горелым мясом. Ручеёк «зелёнки» вытекал из-под мертвеца и причудливым зигзагом струился по изрезанному трещинами тротуару. Они миновали «Боржч», пробрались через развалины банка, протиснулись сквозь загромоздившие улицу обломки железобетонных конструкций и вышли к «Метрополю». Крыша «Метрополя» обрушилась и развалила боковые стены, но фасад выстоял и ухмылялся аляповатой вывеской под чёрными, слепыми, лениво курящимися «жгучим пухом» провалами выбитых окон. Из подвалов воровато выглядывал «ведьмин студень», вибрировал на солнце голубоватыми языками.
К вечеру они прочесали центр, весь, каждую улицу и переулок. Сажа надорвала горло и теперь едва сипела, глядя на Яна затравленными, умоляющими глазами.
– Посиди здесь, – попросил он. – Я сделаю ещё круг.
Он всё же железный, думала Сажа, бессильно скорчившись в ожидании мужа на чудом уцелевшей резной скамье на краю развороченной детской площадки. У неё больше не было сил, не осталось, картина всеобщей гибели высушила, опустошила её, и от осознания собственного бессилия не хотелось жить.
Яна не было добрых полтора часа, потом он, наконец, появился и брёл к ней, пошатываясь, опустив голову, и Сажа подумала, что не такой уж он и железный, её огонь и воду прошедший муж, и ещё подумала, что пережитое сегодня они будут помнить в деталях до самой смерти, оба.
– Никого, – сказал Ян обречённо. – Ни-ко-го. Если бы кто-то остался в герметически запертом помещении и догадался бы сидеть там, не высовываясь, у того был бы шанс. Какие всё-таки гады, гадские, гадостные гады эти пришельцы. Какой же сволочью надо быть, чтобы затеять такое побоище. Знаешь, они ведь демонстрируют нам, показывают.
– Что показывают? – бездумно просипела Сажа.
– Показывают, на что способны.
Они отправились в обратный путь, когда уже стемнело, и шли под мертвенным светом полной луны всю ночь, подгоняемые утробными всхрапами «Бродяги Дика», оказавшимся никаким не бродягой, а самым настоящим душегубом и людобоем. «Комариные плеши», «мясорубки», «призраки» и остальные гостинцы, припасённые Зоной для людей и покрывающие Хармонт и его окрестности дырявым гибельным ковром, с отдалением от города стали понемногу редеть. «Пустышки», «батарейки» и прочий хлам, который и хабаром называть не хотелось и которого в мёртвом Хармонте стало теперь в избытке, тоже попадался всё реже, а на периферии, за милю-полторы до новой границы, почти иссяк.
– А ведь это их ничему не научит, – безучастно сказал Ян, когда на рассвете они пересекли границу и упали лицами вниз на живую, тронутую утренней росой траву. – Будут новые сталкеры, и новые скупщики, и новые кольцевые плантаторы, благо размеров кольца теперь хватит, чтобы потравить героином весь мир.
Сажа перевернулась на спину, подставив первым солнечным лучам заплаканное лицо. Отцепила от пояса фляжку, долгими глотками ополовинила и протянула Яну.
– Мы пробыли в Зоне больше суток, – проговорила она. – Я зверски, чудовищно вымоталась, но мне не хотелось ни пить, ни есть. Ни разу. Теперь я напилась и жутко голодна.
Ян уселся, принял флягу, вскинул ко рту и опустошил.
– Думаю, она подкармливала нас, – сказал он. – «Рачий глаз», видать, не только пропуск и не только «глаз», он ещё и рот, энергетический, что ли. Интересно, чем именно этот рот запитывали. Надо по возвращении спросить Ежи. Ладно, хотел бы я знать, что теперь делать.
– Теперь? – Сажа поднялась. – Возвращаться. А когда вернёмся, будем думать, как вытащить Карлика.
Ян угрюмо кивнул.

Доктор Ежи Пильман, 39 лет, 
ведущий научный сотрудник хармонтского филиала 
Международного Института Внеземных Культур 
К полудню Ежи выбился из сил. Он шёл всю ночь, неумело ориентируясь по звёздам, с тех пор как выбросил взбесившийся компас, за которым последовал рюкзак с аптечкой и запасным комплектом одежды. Он дважды едва не утоп в болоте, один раз не удержал равновесия на склоне и скатился в расщелину, из которой трудно потом выкарабкивался, и несчётное количество раз ушибался, сдирал кожу и набивал синяки, пробираясь через буреломы из вывороченных с корнями погибших деревьев.
Когда солнце оказалось над головой, Ежи споткнулся, упал ничком в рассыпавшуюся под ним мёртвую чёрную колючку, с досады заколотил кулаками по земле. Он умудрился-таки заблудиться и понятия не имел, где находится. Натруженные ноги горели огнём, и он не раз уже успел пожалеть, что вместе с рюкзаком избавился от запасного комплекта носков.
Где-то далеко слева заворчало, всхрапнуло и смолкло. Ежи вскинулся, вскочил на ноги и поковылял в том направлении, откуда донёсся звук. Он брёл и брёл, потеряв счёт времени, бранясь на следующие параллельным курсом «Весёлые призраки», на измаравшую щиколотки сквозь изорванные брюки «зелёнку», на упорно лезущий в ноздри «жгучий пух»…
А ведь я могу отсюда не выбраться, думал Ежи, ожесточённо продираясь через очередное болото и задыхаясь от смрада. Заброшенные тренировки, сидячий образ жизни, излишний вес – он не помнил, когда последний раз посещал спортзал. Ян на семь лет старше, но ему проделать такой поход раз плюнуть, а он, Ежи… Как он будет выбираться отсюда, когда сил уже не осталось. Тем более если… Он выругался и заставил себя не думать о том, что идёт наверняка зря, что он сумасшедший, раз затеял всё это, что надо возвращаться, пока ещё не поздно, пока ещё способен переставлять ноги.
Он вышел к институтской лаборатории, когда начало уже темнеть. Он даже не сразу понял, что это лаборатория, увидев в отдалении бесформенные развалины, окружающие покосившийся остов уцелевшего корпуса. «Галоша», думал Ежи, хромая, как в детстве, к развалинам. Если ангар устоял, он выведет оттуда «галошу», и тогда…
Ангар не устоял. Ежи застонал вслух, увидев то, что от него осталось. С минуту он обречённо глядел на смятый, раздавленный металл и на пёструю кучу тряпья в том месте, где когда-то был вход. Затем, собрав остатки сил, двинулся дальше.
До клиники Каттерфилда он добрался, когда стемнело уже окончательно, последнюю милю преодолев под бледным рассеянным светом полной луны. К этому времени он наверняка знал, что идёт напрасно. Оставшиеся за спиной мёртвые городские кварталы были тому свидетелями.
В том месте, где сутки назад ещё были прорезанные в ограде ворота, Ежи остановился. От главного корпуса клиники остались лишь руины, устояла только двухэтажная пристройка по левую от него руку. Медленно, спотыкаясь и огибая бесформенные кучи тряпья, Ежи двинулся через двор. Ускорился, затем побежал.
Он нашёл Мелиссу футах в ста от руин, лежащую навзничь и наполовину скрытую перевернувшимися носилками. Зона пощадила её, не изуродовав застывшего, с закатившимися зелёными глазами лица. Зато с двумя здоровяками, лежавшими по обе стороны от Мелиссы, обошлась Зона сурово: от одного осталась лишь верхняя половина туловища, а лицо второго, так и не выпустившего после смерти носилочных ручек, больше не было похоже не человеческое.
Они тащили её, понял Ежи, тащили, когда кругом уже всё рушилось, рвалось и горело. Он встал перед женой на колени, с минуту смотрел на неё, затем опустил ей веки, поднялся, на заплетающихся ногах побрёл прочь. Добрался до развалин, тяжело опустился на обломок стены, ссутулился и закрыл руками лицо.
Вот и всё, думал Ежи горестно, вот он, итог. Посещение, контакт цивилизаций, перспективы, гипотезы, версии, восторги учёных по поводу того, что мы не единственные мыслящие существа во Вселенной. Всё коту под хвост, и никакой это не контакт, никакая не экспедиция и никакой не пикник. Это экспансия, продуманная жестокая экспансия, начавшаяся четыре с лишним десятка лет назад и все эти годы маскирующаяся под нечто обособленное, замкнутое, загадочное, под эдакую красочную шкатулку со щедрыми дарами. Троянский конь – вот что это такое, шесть Троянских коней, разбросанных по Земле, наглых, неуязвимых, до поры затаившихся. А теперь…
Внезапно до Ежи донёсся звук, едва уловимый и сразу стихший, но явно чуждый могильной тишине завершившейся тотальной бойни. Через секунду звук повторился. Ежи вскочил и замер, прислушиваясь. Звук донёсся вновь, он был слабый, с трудом различимый, но он был похож на голос, на плачущий человеческий голос. Ежи заозирался по сторонам, затем неуверенно двинулся к уцелевшей пристройке. Звук стал громче, он явно шёл оттуда, и Ежи бросился к этой пристройке, побежал, помчался опрометью. Вломился в увешанную «мочалом» входную дверь, рванулся по лестнице на второй этаж, вылетел в коридор и остановился в растерянности.
Мгновение спустя звук пришёл вновь, и теперь Ежи уже понимал, уже знал, что это такое. Он метнулся по коридору, приник ухом к запертой торцевой двери, затем отшатнулся, всадил по ней ногой. Дверь не поддалась, и Ежи, откуда только силы взялись, скатился по лестнице вниз. Пронёсся через больничный двор, перевернул на спину вцепившегося в носилочные ручки покойника, обшарил, выдернул из подмышечной кобуры пистолет и помчался обратно. Трижды выстрелил в запирающий дверь замок, навалился плечом и ворвался вовнутрь.
Кричал младенец. Нет, не кричал, понял Ежи, а едва скулил, расставаясь с жизнью. Грудной новорожденный младенец, уложенный на прозрачный корытообразный пластиковый столик и замотанный в свёрток из одеял, так же, как ещё четверо в одном с ним ряду. Ежи ахнул, метнулся вперёд, подхватил скулящий свёрток на руки, с отчаянием глядя на багровое сморщенное личико умирающего человечка. Бегло осмотрел остальных. Трое были уже мертвы, Ежи прострелило, согнуло болью, стоило ему увидеть синюшные, искажённые страданием лица едва появившихся на свет человеческих детёнышей. Но крайний слева так же, как тот, которого Ежи держал в руках, был ещё жив.
Ежи заметался со скулящим человечком в руках. Опомнился, опустил того на прежнее место и бросился к громоздящимся вдоль стены шкафам. В одном было бельё, во втором приборы, предназначения которых Ежи не знал. Третий оказался заперт на ключ, Ежи отпер его новой пулей, рухнул на колени и вырвал на себя дверцу нижней секции. Внутри сохранилась ещё прохлада, Ежи сообразил, что это морозильная камера, правда, обесточенная больше суток назад. Он уцепил сразу дюжину заткнутых резиновыми сосками бутылочек и, молясь, чтобы содержимое оказалось пригодным, поволок с собой. Схватил обоих живых, умостил на коленях и поднёс каждому соску к губам.
Он не знал, сколько времени прошло, прежде чем первые две бутылочки опустели. Боясь пошевелиться, он сидел, привалившись к стене и наблюдая, как к вытащенным им с того света младенцам возвращается жизнь. Когда первый из них вновь заскулил, Ежи осторожно поднялся. Уложил оба свёртка на пеленальный стол и, проклиная своё неумение, двинулся к шкафу с бельём. На полпути спинным мозгом уловил надвигающуюся опасность, обернулся и на миг оторопело застыл, глядя, как в распахнутую входную дверь вползает, лениво клубясь, «жгучий пух».
– Нет! – отчаянно заорал Ежи, метнувшись к двери и грудью перекрыв проём. – Нет, сволочь такая, гадина, дрянь!
Лихорадочно размахивая руками, он вытолкал «пух» за дверь, захлопнул её, прибил к полу уцелевшие «пушинки», растоптал их, отдышался и пошёл пеленать. Младенцы оказались разнополыми, Ежи изрядно умаялся, пока с горем пополам не затянул обоих обратно в свёртки. Затем бессильно опустился на пол. Что делать дальше, он не знал. Выбраться из Зоны самому было проблематично, с двумя грудными детьми на руках – попросту невозможно. Он стал вспоминать, как носила новорожденных близнецов Сажа, когда он привёз ей деньги. Как же назывались те люльки с перекинутыми через плечо лямками. Слинг, вспомнил Ежи. Он разорвал простыню, с четверть часа пытался привязать к свёрткам концы так, чтобы было надёжно, но надёжно не получалось, и Ежи, отчаявшись, в сердцах швырнул обрывки простыни на пол.
Ещё минут десять он потратил, обдумывая варианты, но вариантов не было, ни единого, и тогда он обвязался простынями, распихал по карманам бутылочки с питанием и подгузники, подхватил оба свёртка и, прижимая их к себе, выбрался из палаты для новорождённых в коридор. Когда он спустился вниз, уже светало, и Ежи, зная, что не дойдёт, зная, что обречён, двинулся от клиники Каттерфилда прочь.
Сорок миль, бормотал он, пробираясь между «комариными плешами», уворачиваясь от «пуха» и не обращая внимания на стелющуюся под ногами «зелёнку». Если идти не останавливаясь, то можно делать по три мили в час. Это если прямиком и не заблудиться. Но прямиком и не заблудиться не получится, поэтому положим две мили в час. Это будет двадцать часов, дети не выживут, питательная смесь наверняка скоро свернётся. Да и ему не пройти это расстояние ни при каких обстоятельствах, не хватит сил, рано или поздно он упадёт, и тогда…
До полудня солнце должно быть за спиной, навязчиво повторял Ежи. Пока солнце за спиной, он идёт на запад. После полудня необходимо двигаться вслед за солнцем, тогда он не собьётся с пути. Так, и только так, и плевать он хотел на арифметику, ему надо идти вперёд и вперёд и не упасть, потому что упасть он не может, он не имеет на это права.
Младенцы один за другим подали голос, потом заплакали, заревели на все лады.
Потерпите, уговаривал Ежи, потерпите чуть-чуть, вот выберусь из города, и тогда будем перекусывать. Он выбрался, когда солнце уже стало жарить. Скормил младенцам по бутылочке с питательной смесью, расстелил на земле простыню, неумело перепеленал и двинулся дальше. Не упасть, бубнил он себе под нос, главное не упасть. Если мне удастся не упасть, то рано или поздно я дойду. Докуда дойду, не столь существенно, докуда-нибудь. Чтоб тебе сдохнуть, проклял он преградившую путь «мясорубку» и потащился в обход. Чтоб вам всем сдохнуть: «плеши», «пух», «капуста», вся инопланетная дрянь.
К полудню сил не осталось. Младенцы заходились криками у Ежи в руках, но он уже не слышал, он перестал адекватно воспринимать действительность и, куда идёт больше не понимал, а главное – не понимал зачем. Несколько раз он едва не упал, но не упал всё же и брёл теперь, шатаясь, наугад, глядя перед собой налитыми кровью глазами и тратя крупицы последних сил, чтобы не уронить детей.
Когда солнце перевалило через зенит, путь Ежи упёрся в песчаный карьер, обогнуть который не было никаких сил и никаких возможностей. Тогда он, осознавая, что теперь наверняка упадёт и всё на этом закончится, ступил на склон и стал спускаться. Он не знал, как удалось достигнуть дна, так и не упав, но это уже его не беспокоило, равно как перестало беспокоить и всё остальное на свете. Прижимая притихших младенцев к себе, Ежи сделал по дну карьера шаг, другой и в полусотне футов перед собой увидел «Золотой шар». Тот лежал, наполовину утопленный в расщелине с осыпавшимися краями, и отсвечивал медно-красным на солнце.
С минуту Ежи, пошатываясь, стоял и смотрел на «шар». Затем опустился на землю, расстелил на ней простыню и уложил притихших детей. На карачках, обдирая локти и колени о камни, пополз к «шару». Добрался, обхватил его и припал щекой.
Он не знал, сколько времени пролежал, прильнув к «шару» и моля его о чуде. Очнулся Ежи, лишь когда услышал детский плач и осознал, что тот имеет к нему отношение. Тогда Ежи оторвался от «шара» и пополз назад. Осмотрел оставшиеся бутылочки, убедился, что содержимое безнадёжно свернулось, отбросил прочь. Никаких сил поднять на руки младенцев у него не было, но он поднял обоих. Идти дальше было немыслимо, но он пошёл. Он умудрился даже добраться до карьерного склона, противоположного тому, по которому спускался, так и не упав.
– Всё, – сказал Ежи вслух. – На этом всё.
Он сполз по склону спиной, уселся, вытянув ноги и всё еще прижимая младенцев к себе. Закрыл глаза. Спать нельзя, сказал себе Ежи, спать нельзя ни в коем случае, иначе ты не дойдёшь. Ты уже не дошёл, возразил он себе миг спустя. Тысячи людей двое суток назад умерли, и ты умрешь, ничего постыдного в этом нет.
Внезапно в неторопливые, сонно затухающие мысли вклинился звук, раздражающий и резкий. Это был не детский плач, с которым Ежи уже свыкся, это было что-то другое, и он, хотя очень не хотел открывать глаза, смертельно не хотел открывать глаза, поднял всё же голову и разлепил веки. Вот оно что, лениво думал Ежи, безучастно наблюдая за спешащим к нему покрытым бурой шерстью существом. Вот она, значит, какая, постойте, как же её зовут, простое у неё какое-то имя. Мария, пробилась сквозь дрёму память. Мария Шухарт.
– Мария, – прошептал Ежи, когда существо приблизилось. – Видишь, что творится, Мария…
Она сунулась перед ним на колени, схватила за руку. Ежи хмыкнул, услышав, как звякнули, коснувшись друг друга, два «рачьих глаза».
– Как тебе они? – сказал Ежи, а возможно подумал лишь, что сказал. – Пришельцы, мать их. Они убили мою жену, понятно тебе? У меня была жена, ещё недавно, наверное, не самая лучшая, но я любил её. Впрочем, ты вряд ли поймёшь. Неважно, я любил её, но она оказалась чужой, тебе понятно? И когда эти твои дружки, мать их, устроили это всё, я пошёл её вытаскивать, скажешь, я идиот?
Ежи вдруг стало весело от собственного идиотизма, и он рассмеялся.
– Она умерла, – Ежи резко, будто ему заткнули рот, оборвал смех. – Взамен оставив мне двоих детей, вот этих. Но я, идиот, не сумел даже…
Он осёкся, тряхнул головой и оторопело уставился на пристально глядящую на него чёрными глазами без зрачков Марию Шухарт. Он вдруг почувствовал, как нечто изменилось, сильно изменилось, очень сильно, только несколько секунд не мог понять, что именно. А когда, наконец, понял, вскочил, ошеломлённо огляделся по сторонам и, подхватив детей, побежал вверх по склону вслед за скользящей в пяти шагах впереди Марией. От усталости не осталось и следа, энергия переполняла Ежи, распирала его, била в нём ключом. Он выбрался из карьера и, не сбавляя шага, помчался в сторону заходящего солнца. Оглянулся на ходу, хотел махнуть на прощание рукой, вспомнил, что руки у него заняты, и понёсся дальше, безошибочно определяя, куда ставить ногу.
Тремя часами позже, перескочив границу Зоны, Ежи упал. Рухнул, умудрившись перевернуться в падении на спину так, чтобы не зашибить детей. Энергия, которой напитала его Мария, неуёмная, неведомая энергия Зоны, разом иссякла. Он, задыхаясь, ловил воздух распяленным ртом. Потом кто-то в форме втолковывал ему что-то, орал и бранился, но Ежи так и не отдал ему младенцев, а лишь мычал неразборчиво и прижимал их к себе, даже когда его уже катили по больничному коридору.

Ян Квятковски, 47 лет, главный эксперт-консультант 
при хармонтском филиале Международного Института Внеземных Культур 
Стоя на льду в трёх футах от рассёкшей озеро пополам новой границы Зоны, Ян делал вид, что слушает разглагольствования полковника, и думал о том, почему филиал Института по-прежнему называется хармонтским, тогда как никакого Хармонта вот уже три месяца не существует.
– Вам всё понятно? – спросил полковник. – Задача ясна?
– Да-да, – рассеянно ответил Ян. – Ясна, конечно, чего уж там.
Полковник заговорил о важности для всего человечества поставленной перед экспертом задачи. Тогда Ян перестал думать, почему филиал не переименовали, и вместо этого задумался, для чего тут нужен полковник. А также генерал и дюжина чинов пониже, оккупировавших Институт и сующихся во все дырки, будто без них непременно наступит конец света, а с ними ещё неизвестно.
– Сверим часы, эксперт, – предложил полковник. – На моих десять тридцать две и восемнадцать секунд.
Ян поморщился.
– Послушайте, полковник, – досадливо проговорил он. – Скажите своим долдонам, чтобы тащили лодку, и ступайте себе. Те, кто идут в Зону, часы не сверяют. Вернусь когда вернусь, ваше дело ждать.
Полковник посмотрел на Яна с неудовольствием, но смолчал. Он махнул рукой, и два красномордых то ли с мороза, то ли от возлияний лейтенанта волоком потащили от берега круглую надувную лодку, похожую на перевёрнутую шляпку гриба-волнушки, только без бахромы.
Ян пнул лодку ногой, взвесил на руке пластиковое весло и стал раздеваться. Красномордые лейтенанты синхронно поёжились – декабрьский мороз пробирал даже сквозь зимние шинели, ушанки и меховые рукавицы, а если смотреть на оголяющегося до трусов человека, пробирал вдвое шибче.
Ян бросил в лодку рюкзак со снаряжением, столкнул её в воду и вслед за ней шагнул из декабря в июль. Оттолкнулся веслом от ледяной кромки и погрузился в жаркий плотный туман, настолько густой, что поверхность воды была едва различима. Впрочем, назвать водой то, во что превратилась после расширения захваченная Зоной часть Чёрного озера, можно было лишь с приличной натяжкой. Ян опёрся локтем о борт и опустил руку. По консистенции бывшая озёрная вода напоминала жидкий кисель и была почти непрозрачной. Ян вздохнул, один за другим извлёк из рюкзака приборы и приступил к выполнению неимоверно важной для человечества полковничьей задачи. До часа пополудни он погружал в кисель рейки, топил в нём полые шары, пускал по поверхности оцифрованные кораблики и усердно записывал показания, снятые со шкал, экранов и циферблатов. Зачем эти показания нужны, Ян догадывался довольно смутно. На прямо поставленный вопрос полковник не ответил, и настаивать Ян не стал, мысленно послав вояку вместе с его таинственностью и секретностью в места, что чуть подальше Зоны.
Покончив с измерениями, он с минуту раздумывал, не вернуться ли, пришёл к выводу, что полковника баловать нечего, пускай ждёт, и размеренно погрёб к дальнему берегу. Душно было отчаянно, и попахивало несвежей рыбой, хотя никакой рыбы со дня расширения здесь и в помине не было. Ян вспомнил, как на второй день после возвращения из того злосчастного хармонтского похода они с Сажей сунулись на озеро и ретировались на дальних подступах из-за смрада, исходящего от тысяч и тысяч всплывших брюхом вверх дохлых рыбин.
Впрочем, за исключением тотального истребления озёрных обитателей, Зона здесь вела себя прилично. «Комариных плешей» в киселе не водилось, «жгучий пух» над ним не летал, «чёртова капуста» не росла, а «зелёнка», если и текла где-то по дну, с поверхности её видно не было. Однако новоиспечённые сталкеры озеро не жаловали: поговаривали, что, кто рискнёт войти в Зону по воде, дольше двух-трёх дней потом не живёт. Так это или не так, Ян не знал, но с «рачьим глазом» в ладони чувствовал себя здесь вполне уютно, если, конечно, не брать в расчёт жару.
Он причалил к берегу, выбрался из лодки и минут пять постоял, наслаждаясь пускай относительной, но прохладой. Затем неспешно двинулся в глубь Зоны. Подобрал «батарейку», подумал и уронил где лежала – в обязанности эксперта сбор хабара не входил.
Уговаривать Яна принять приглашение в Институт не пришлось. Сталкерством он был сыт и, к собственному удивлению, стал ощущать даже некоторую ответственность, хотя плохо понимал перед кем. Ежи утверждал, что перед человечеством, и Ян всякий раз смеялся – на человечество в целом было ему по-прежнему наплевать.
Он забрался на пригорок, огляделся. Конопляные всходы покрывали землю Зоны, докуда хватал глаз. Несмотря на введённые в округ войска, несмотря на ужесточение полицейских мер и законов, несмотря ни на что, новые и новые толпы сталкеров и героинщиков прибывали в Рексополис искать счастья. И, по слухам, не только в Рексополис. Поговаривали, что вокруг Зоны выросли, словно из-под земли, палаточные городки, где и вовсе никаких законов и полицейских мер не признавали. И где вернувшемуся с хабаром из Зоны счастливчику не всегда удавалось унести ноги от желающих стать владельцами этого хабара приятелей.
Также поговаривали, что на смену Карлику и Стилету пришли уже новые наркобароны, но поделить ожидаемую прибыль они ещё не успели, а значит, не за горами и рецидив героиновой войны. Слухи походили на правду, несмотря на заявление капитана полиции Майка Найта, что церемониться с наркодельцами он не намерен.
Ян прошагал вдоль границы на север пару миль, с неудовольствием убедился, что маковые посевы прижились хорошо, не хуже, чем конопляные. С жалостью покачал головой, наткнувшись на растянувшуюся вдоль хвоста «комариной плеши» кучу тряпья, и двинулся в обратный путь.
Чем же всё это кончится, думал Ян, оттолкнувшись веслом от берега. Расширения во всех шести Зонах произошли с разницей в несколько дней, и были эти расширения друг другу под стать. Троекратное увеличение радиуса, в отдельных местах четырехкратное. Басням о добрых инопланетянах пришёл конец, но что теперь…
«Теперь ничего, – сказал вдруг спокойный, безучастный, едва ли не механический голос. – Твой вопрос слишком общий, задавай конкретные вопросы».
От неожиданности Ян выпустил весло из рук и стал озираться. В густом тумане он не увидел ничего. Галлюцинации, понял Ян, их только недоставало. Он подхватил весло, сделал гребок и едва подумал, что слухи ходят неспроста, поскольку место здесь и впрямь гиблое, как голос донёсся вновь.
«Ты не хочешь спросить, почему ещё жив?» – невозмутимо осведомился голос.
– Почему? – ошарашенно выдавил из себя Ян.
«Потому что ты избранный. Тебе следует гордиться».
Ян опешил. Ему почудилось, что голос исходит изнутри него, будто говорил он сам, только почему-то не слышал произнесённых слов.
– Ты кто? – громко спросил Ян. – Что за чертовщина?
«Это неважно, – ответил голос столь же безучастно и бесцветно, как прежде. – Запомни: пройдёт время, и здесь останутся только такие, как ты?»
– Где «здесь»? – заорал в ответ Ян. – Какие ещё «такие»? Ты кто, твою мать?!
Он замер, прислушиваясь, но голос больше не звучал. Тогда Ян стал задавать вопросы, один за другим, про себя и вслух, общие и конкретные, внятные и абсолютно нелепые. Ответа ни на один из них не последовало – голос молчал.
Полковник, нахохлившись, топтался на берегу, красномордые лейтенанты отогревались в стоявшем поодаль армейском джипе. При виде выбравшегося на лёд Яна они синхронно выскочили наружу и припустили к нему наперегонки с тёплой одеждой в руках.
– Что скажете, эксперт? – недовольно морщась, осведомился полковник, когда Ян натянул на себя ватник.
Ян пожал плечами и рассказал о странной галлюцинации. Полковник, который до сих пор индифферентно игнорировал гораздо более загадочные и необъяснимые явления, неожиданно заинтересовался. С четверть часа он пристрастно и нудно выспрашивал подробности, пока изрядно Яну не надоел. Затем позвонил генералу.
– Вам придётся сплавать туда ещё раз, эксперт, – подытожил полковник, разъединившись. – А возможно, и не раз.
Ян прищурился.
– А пошёл ты, – сказал он. – Тоже мне начальство. Долдонами своими командуй, голубая кровь.
Он сплюнул на снег и размашисто пошагал прочь.
На следующее утро Ян получил разнос от директора хармонтского филиала Института доктора Ежи Пильмана. Пожал плечами и через час уже садился в лодку. Никакого голоса он больше не услышал. Ни в этот день, ни на следующий, ни неделю спустя.

Доктор Ежи Пильман, 39 лет, директор 
хармонтского филиала Международного Института Внеземных Культур 
Ежи стоял рядом с генералом Галбрейтом на берегу, в пятистах футах от границы Зоны, и обречённо наблюдал за разворачивающейся армейской операцией. Была операция разработана в штабе Галбрейта и носила кодовое название «Рождественский подарок». Позавчера её санкционировал президент. Его представитель, советник по национальной безопасности страны, ждал сейчас результатов в спешно отстроенном командном бункере за пару миль от места предстоящих военных действий. Генерал и директор филиала усидеть в бункере не смогли.
Генерал нервничал. От результатов операции наверняка зависела его карьера, и Ежи пожалел старого служаку, потому что сам в успех ни на грош не верил. Он изначально был против, с того самого дня, как сочувственно пожал руку смещённому с должности директора доктору Бергеру и сел в его кресло.
Полутора месяцами раньше пересекшая границу Зоны по суше артиллерия была тотально уничтожена молниевыми разрядами, прежде чем успела произвести первый залп. Одновременный массированный ракетный удар из космоса Зона блокировала: ракеты не достигли цели, будучи уничтожены на подлёте. Прибывший на следующий день в Рексополис президент ходил мрачнее тучи и велел в кратчайшие сроки разработать план новой операции, результативной. Объект внеземной цивилизации, окрещённый первыми сталкерами «Бродягой Диком», стал врагом страны номер один.
Лёд на подступах к границе растопили, и сейчас в сотне футов от неё застыли в ожидании команды шесть пусковых установок на понтонных плотах. Им предстояло одновременно пересечь водную границу и в течение полутора секунд произвести пуски. Дальнейшая судьба ракетного комплекса так же, как и плавсредств, значения не имела.
Гипотезу о том, что в развалинах завода расположен механизм, обеспечивающий существование Зоны и являющийся причиной двух произошедших расширений, приняли безоговорочно. Гипотеза подтверждалась информацией, полученной из остальных пяти Зон – наличие схожего механизма подозревалось в каждой из них. Также безоговорочно была принята гипотеза о конечной цели посещения. Сомнений в том, что цель эта – тотальная экспансия цивилизации Денеба на Землю, практически не осталось. Опираясь на труды российских коллег, директор хармонтского филиала Международного института внеземных культур доктор Ежи Пильман высказал предположение, что следующее расширение Зон может оказаться последним. Если границы всех шести сомкнутся, жизни на Земле не останется.
Срок следующего расширения не брался предугадать никто, однако Ежи склонялся к тому, что срок этот достаточно близок и, возможно, счёт идёт на десятилетия, если не на годы. В докладе президенту доктор Пильман проводил аналогию между эволюцией Зон посещения и этапами развития разумного человеческого существа. Изначальное состояние Зон Ежи полагал соответствующим эмбриональному периоду. Промежуток времени со дня посещения до первого расширения – аналогичным утробному развитию плода. Период с первого расширения по второе – созреванию произведённой на свет особи. На настоящий момент Ежи предлагал условно считать совокупность шести Зон посещения достигшим зрелости инопланетным разумным существом. Агрессивным, воинственным и планомерно, шаг за шагом, проводящим экспансию.
За четыре десятка лет существования Зон их мощь и арсенал многократно выросли, а три месяца назад вырос и занимаемый ими на Земле ареал. Вместе с тем появились свойства, доселе для Зон не характерные и, по мнению Ежи, ранее пребывавшие в зачаточном состоянии. Особенно беспокоил его участок, образовавшийся на месте Чёрного озера. Коллеги из других филиалов Института отмечали наличие жидких субстанций, предположительно обладающих способностью принимать и передавать мысли, и в остальных пяти Зонах. На смену обросшим противоречивыми легендами «Золотым шарам» пришло нечто гораздо более сложное и, по всей видимости, гораздо более могущественное.
– Отсчёт пошёл, – отчеканил, бросив взгляд на часы, генерал Галбрейт. – Пятиминутная готовность.
Ежи кивнул. Через пять минут решится многое, в том числе и для него. Явных угроз в районе проведения операции не обнаружено. Ни «плешей», ни «призраков», ни «мясорубок», ни прочего добра. Не обнаружено даже предметов невыясненного назначения, в просторечье называемых хабаром. Которые, согласно последним версиям, вполне могли оказаться эдакими диверсантами, ростками Зоны за её пределами, подготавливающими следующую стадию экспансии. Проект закона о полном запрещении несанкционированного выноса из Зоны любых предметов инопланетного происхождения обсуждался сейчас в конгрессе. На днях закон будет ратифицирован, и тогда сталкеров, которых не прибила Зона, возьмёт к ногтю правосудие – наказанием за сталкерство станут многолетние срока вплоть до пожизненных. Только вряд ли поможет, думал Ежи, рассеянно наблюдая за суетящимися на понтонах ракетчиками. Никогда не помогало, и теперь не поможет. Цены на хабар взлетят до небес, только и всего – на смену старым сталкерам непременно явятся новые, так же как наверняка придёт смена упрятанным за решётку героинщикам.
– Две минуты, – сказал генерал Галбрейт.
Ежи посмотрел ему в глаза. А ведь старый служака сам не верит, подумал он. Приказ президента генерал исполнил, операция рассчитана по секундам, маршруты пусковых установок выверены с учётом мельчайших деталей, траектории баллистических ракет – тоже. Только с Зоной ни математика, ни физика не работают и, судя по обречённости во взгляде блёклых выцветших глаз под морщинистыми веками, генерал отдавал себе в этом отчёт.
– Шестьдесят секунд, – каркнул он. – Пятьдесят девять.
Персонал покинул плоты, и наступила тишина. Никогда не воевавший Ежи почувствовал вдруг, что у него подсасывает под ложечкой от нетерпения, сердце бьётся в учащённом ритме, а кровь приливает к лицу.
– Пять секунд, – выдохнул генерал Галбрейт. – Четыре. Три. Две. Одна. Началось!
Взревели и враз смолкли двигатели. Шесть понтонных плотов одновременно сдвинулись с места и по инерции поплыли к границе, к прочерченной Зоной на поверхности озера непрерывной кривой, разрезавшей его на две части, будто праздничный торт, покрытый наполовину светлой глазурью и наполовину тёмной.
Они достигли границы одновременно, все шесть. Одновременно надвинулись на неё, наползли и даже на полкорпуса проникли в Зону. И одновременно исчезли за долю секунды, почти мгновенно втянутые под поверхность жидкой субстанции, будто проглоченные бездонным гигантским ртом.
Секундой позже до Ежи донёсся хлопок наподобие того, что издаёт вылетевшая из бутылки пробка из-под шампанского. Субстанция за границей Зоны вздыбилась, пошла волнами и минуту спустя успокоилась, затянулась грязно-белёсым туманом.
Галбрейт с закаменевшим лицом стоял недвижно в двух шагах справа.
– Генерал, – окликнул его Ежи.
Галбрейт не отреагировал.
– Пойдёмте отсюда, – предложил Ежи. – Вашей вины здесь нет, вы сделали то, что должны были, и всё, что от вас зависело.
Галбрейт вновь не ответил. Вытянул из кармана генеральской шинели пачку сигарет, не удержал в дрожащих старческих руках, уронил на землю. Подбежал адъютант, протянул свои, поднёс зажигалку.
Генерал затянулся, закашлялся, швырнул сигарету на землю и с ожесточением её растоптал.
– Оперативно, – сказал он. – Очень оперативно они с нами. Кто бы мог подумать… Знаете, я бросил курить, давно. А тут загадал: если получится, если хотя бы одна ракета долетит до цели, начну по новой. Смешно, не правда ли? Теперь мне остаётся только помереть некурящим.
– Доктор, генерал!
Ежи обернулся на голос. Советник по нацбезопасности спешил к ним в сопровождении прибывшей с ним свиты.
– Я уже доложил президенту, – уныло сказал советник. – По вашему мнению, это конец, господа? Нам нечего им больше противопоставить?
Генерал Галбрейт угрюмо кивнул.
– Сегодня я подам в отставку, – проговорил он. – Возможно, мой преемник сумеет предложить что-то более эффективное.
Советник по нацбезопасности задумчиво поскрёб подбородок.
– Не спешите, генерал, – попросил он. – А вы что думаете, доктор?
Ежи с минуту смотрел себе под ноги. Потом мрачно сказал:
– Остаётся альтернативный план. Завтра в полдень я представлю его в подробностях. А теперь, с вашего позволения, пойду – мне надо уточнить кое-какие детали.

Дома Ежи ждал торт: огромный цилиндр, по бокам украшенный фруктами, а по центру – его собственным бюстом, выполненным из шоколада. От изумления Ежи застыл в дверях, разглядывая это несомненное чудо кондитерского искусства.
– Ваш рождественский подарок, доктор Пильман, – сделав реверанс, пояснила домработница Кэти.
Несмотря на то что объяснение живо напомнило провалившуюся час назад военную операцию, Ежи развеселился. О том, что сегодня Рождество, он знал, но умудрился позабыть. Он, как и все в институте, уже третий месяц работал по двенадцать часов в сутки без выходных и не отличал праздники от будней.
– Спасибо, – от души поблагодарил Ежи. – Вы составите мне компанию?
Домработница смущённо кивнула, покраснела и упорхнула переодеваться. Ежи поднялся в детскую, махнул няньке, чтобы не вставала, и на цыпочках двинулся к дальней стене, у которой бок о бок стояли две пластиковые решётчатые кроватки. Стараниями Кэти были они украшены разноцветными погремушками, вращающимися карусельками и плюшевыми зверями. Трёхмесячные Зденек и Тереза безмятежно спали. Ежи наклонился, подушками пальцев коснулся щеки дочери, поправил сыну одеяло, вновь встал на цыпочки и вышел из детской вон.
– Доктор, – догнала Ежи старая нянька, которую он нанял по рекомендации той же Кэти. – Сегодня приходил педиатр из клиники Сименса. Ну тот, долговязый, с кривым носом. Вы меня слушаете, доктор?
– Да-да, разумеется, – рассеянно ответил Ежи. Он уже успел переключиться на мысли о работе и теперь возвращался из мира, где правит и рулит смерть, в свой уютный, спокойный и радостный. – Долговязый кто, вы сказали?
– Педиатр, – терпеливо повторила нянька. – Дети его боятся.
– Как это боятся?
– Плачут. Он и в самом деле страшенный, откуда только такие берутся. Носяра такой, что…
– Так скажите Кэти, чтобы зашла к Сименсу, пусть назначит другого, – недоумённо ответил Ежи. – Без носяры. Извините, жутко устаю на работе, не сразу переключаюсь.
– Ничего, – сказала нянька и замолчала.
Ежи отправился в кабинет, сменил костюм на джинсы с пуловером, а ботинки на домашние туфли, с неудовольствием убедился, что размеры залысин на лбу отнюдь не уменьшились, позавидовал Яну, у которого никаких залысин не было, и выбрался в коридор. Нянька по-прежнему стояла у порога, на том же месте, где он её оставил.
– Вы что-то ещё хотели сказать? – удивился Ежи.
– Хотела, – нянька подбоченилась и стала походить на старую Дороти, готовящуюся выдать сварливую реприманду. – Вы, часом, не слепой, доктор?
– Мм… – От неожиданности Ежи смутился. – В каком, простите, смысле?
– В переносном, – фыркнула нянька. – И не думайте даже сказать, что это не моё дело. Рассчитайте её, в конце концов, доктор, вместо того чтоб держать при себе, как… как…
– Ах да, разумеется, – Ежи хлопнул себя по лбу. – Я как раз собирался поговорить с Кэти, спасибо, что напомнили.
Он двинулся в гостиную, где наряженная в вечернее платье с блёстками домработница уже разрезала торт. Ежи прикончил две порции, запил брусничным чаем, усилием воли отказался от коньяка и приступил к делу.
– Я вот что хочу сказать, – смущённо начал он. – Отец оставил мне весьма приличное состояние. Вы наверняка о нём слышали, он, помимо всего, был очень обеспеченным человеком. В свою очередь, я это состояние умножил, знаете, ведущим сотрудникам Института платят неплохую компенсацию за труды. Прошу прощения, вы следите?
– Да, доктор, – тихо, едва слышно ответила домработница.
– Хорошо. Так вот, на настоящий момент я, можно сказать, пускай не миллиардер, но один из самых состоятельных людей в городе. Теперь главное: может случиться так, что мне осталось жить очень недолго, возможно…
– Как?! – ахнула Кэти. – Что вы такое говорите, доктор? Что значит «недолго»?
Ежи стушевался. Если его план завтра одобрят, шансы на жизнь станут весьма сомнительными. Откровенничать об этом, однако, не хотелось, он сожалел, что, увлёкшись, сболтнул лишнее.
– Ну вы понимаете, – забормотал Ежи, – с моей работой всё может случиться. Зона, видите ли. Неважно, я надеюсь прожить ещё долго, но всё же… Третьего дня я написал завещание. Заверить его, правда, не успел, но непременно сделаю это завтра. Хотя нет, завтра же нотариусы не работают, чёртово Рождество…
– Нельзя так говорить, доктор, – укоризненно прервала набожная Кэти.
– Да, извините. Тогда послезавтра, не забудьте мне напомнить с утра. Так вот, я разделил своё состояние на четыре равные части. Две из них пойдут детям. Одна племянникам, они ни в чём не нуждаются, но, кто знает, что может случиться. Последнюю часть я… – Ежи отвёл взгляд, – отписал вам. При условии, что вы позаботитесь о детях, если со мной…
Домработница внезапно вскочила на ноги.
– Что же вы делаете, доктор, – проговорила она. – Зачем? Ничего мне от вас не нужно. Вы… – Она осеклась.
– Это очень приличные деньги, – мягко сказал Ежи. – Понимаете, если со мной что-нибудь случится, то мой брат…
Теперь осёкся он. Если план примут, Ян, по всей вероятности, разделит его судьбу.
– При чём тут ваш брат, – с горечью бросила Кэти. – Вы ведь хотите купить меня. Не волнуйтесь, доктор Пильман, если с вами что-нибудь случится, я позабочусь о детях без всяких денег.
Домработница внезапно повернулась и побежала прочь. С грохотом захлопнулась входная дверь.
С минуту Ежи ошарашенно смотрел ей вслед. Со дня смерти Мелиссы он не думал о женщинах. Вообще, словно их не существовало вовсе. Теперь до него дошло.
– Чёрт знает что, – сказал Ежи вслух. – Надо же, как оно всё.
Он поднялся, обеими руками нервно почесал залысины и двинулся в кабинет. Не удержался, махнул стопку коньяку, затем уселся за стол.
Работал Ежи всю ночь. Наутро детальный план был готов. Ежи прошёлся по нему ещё пару раз для надёжности и отправил приложением к зашифрованному письму на личные адреса генерала Галбрейта и представителя президента, советника по нацбезопасности страны. Затем Ежи облегчённо вздохнул и позвонил Яну, который снял трубку на первом звонке, будто в шестом часу утра то ли уже, то ли ещё не спал.
– Здравствуйте, господин директор, – приветствовал Ежи насмешливый голос брата. – Вы в курсе, который час, господин директор?
– Извини, – не принял шутливого тона Ежи. – Нам нужно поговорить. Не откладывая. Давай я за тобой заеду.

Ровно в полдень Ежи пригласил генерала с советником в директорский кабинет.
– Присаживайтесь, господа, – предложил он. – Я хочу продемонстрировать вам кое-что. Собственно, взгляните на этот предмет. Это тот самый «объект 132-С», о котором я вам говорил и свойства которого подробно расписаны в плане. На сталкерском сленге объект называется «рачьим глазом».
Ежи приютил «рачий глаз» в ладони и протянул руку. Минуту спустя «глаз» запульсировал, замигал красными концентрическими кругами.
– По моей просьбе, – Ежи прибрал «объект 132-С» в ящик стола, – капитан полиции Найт и его люди протестировали большинство жителей Рексополиса, а также дислоцированных в округе военных и заключённых в тюрьме. Результат отрицательный, такой же, что вы только что видели, когда я тестировал вас.
– И сколько народу всего было протестировано? – осведомился советник.
– Не знаю в точности, – но думаю, что не меньше пяти тысяч человек. Статистика такова, господа: за всё время существования хармонтской Зоны выявлены восемь индивидов, у которых результат теста положительный или, судя по имеющейся информации, был положительным при жизни. Условно назовём этих людей «своими», с точки зрения Зоны, или просто «своими». Всех остальных условно назовём «чужими». Итак, я склонен предполагать, что «своими» были покойный Робертс по прозвищу Гуталин, пропавший без вести Шухарт по прозвищу Рыжий и погибшая при последнем расширении Панини по прозвищу Чёрная вдова. Остальные пятеро живы.
Ежи перевёл дух. А непросто им, подумал он. Ни тот ни другой раньше с Зоной напрямую не сталкивались, им нелегко принять на веру вещи, которые ничуть не удивят любого сталкера или даже человека, прожившего поблизости от Зоны значительную часть жизни.
– Продолжайте, доктор, – подбодрил советник по нацбезопасности. – Кто эти пятеро?
– Прежде всего, дочь Шухарта Мария. Предположительно, она живёт в Зоне более двадцати лет. Также полагаю, что она наиболее близка к пришельцам внешним обликом и приобретёнными в Зоне способностями. Можно сказать, что она в теперешнем её состоянии – некое передаточное звено между Зоной и остальными четырьмя. Кроме Марии, «своими» стопроцентно являются главный эксперт хармонтского филиала Института Ян Квятковски, заключённый Карл Цмыг, приёмная дочь Цмыга, она же жена Квятковски Сажа, и ваш покорный слуга. Не исключено, что со временем «своим» станет и Гуталин Квятковски, сын Яна и Сажи. По всей видимости, по достижении определённого возраста.
– И как вы это объясняете, доктор? – полюбопытствовал генерал. – Откуда такая, прямо скажем, выборочная селекция?
– У меня есть лишь гипотеза, – развёл руками Ежи. – Версия, если угодно. Все «свои» обладают некоторыми общими качествами. Во-первых, их жизнь тесно связана с Зоной. Во-вторых, они лишены всяческой ксенофобии и расовых предрассудков. В-третьих, они способны на поступок. На дерзкий поступок, иногда вопреки здравому смыслу, вопреки логике, традициям и общечеловеческой морали. Другими словами, способны совершить поступок принципиальный, на который большинство других людей никогда бы не решилось. В-четвёртых, полагаю, что частично принадлежность к «своим» определяется генетически. В частности, мы с Яном Квятковски – родные братья, остальные родственные связи вполне очевидны. В итоге, я думаю, что «свои» – это некоторый фенотип, общий для весьма малого количества индивидов, тех, кого Зона считает наиболее близкими к себе или, скорее, к разумным существам денебской цивилизации.
– Хорошенькое дело, – присвистнул советник. – Вы хотите сказать, доктор Пильман, что вы… как бы это поделикатнее выразиться?
– Давайте отбросим деликатность. По неким гипотетическим признакам у меня, так же как у остальных троих, есть общность с Зоной. Больше того, есть основания предполагать, что пришельцы рассматривают нас как некую особую расу, которую собираются после завершения экспансии пощадить. Не знаю, в каких целях. Возможно, чтобы показывать любопытствующим, как животных в неволе. Так или иначе, с «рачьим глазом» в руке в качестве пропуска любой из нас способен перемещаться по Зоне без риска быть ею уничтоженным. Сегодня утром я предложил своему брату Яну Квятковски участвовать в диверсионной акции. Заложить вдвоём заряд взрывчатки в развалины хармонтского завода, где, предположительно, размещено управляющее экспансией устройство. После чего задействовать часовой механизм. Самый примитивный из возможных – никакой электроники, никаких…
– И что? – прервал советник по нацбезопасности. – Эксперт Квятковски согласился?
– Нет. Он отказал мне.
– Правильно, – кивнул советник. – На его месте отказал бы любой. Зона уничтожит диверсантов, доктор. Неважно, «свои» они ей или «чужие». Пришельцы попросту расправятся с ними, в лучшем случае – обезвредят и позволят уйти.
– Другого плана у меня нет, – сказал Ежи жёстко. – Думаю, что его нет вообще.
Он замолчал, и наступила пауза. Никуда вы не денетесь, думал Ежи, переводя взгляд с одного собеседника на другого. Повозражаете для блезиру и примете, жизнь двух-трёх человек в данных обстоятельствах значения не имеет.
– Так что конкретно вы предлагаете, доктор Пильман? – осторожно спросил, наконец, генерал. – С планом я ознакомился, но в нём не хватает кое-чего.
– Не хватает, – согласился Ежи. – В нём не проставлены имена. Давайте ликвидируем этот недостаток. В графу «диверсант-1» впишем моё имя. В графу «диверсант-2» поставим прочерк.
– Не сомневался, что вы предложите именно это, – усмехнулся советник по нацбезопасности. – Я даже не стану докладывать президенту. Ваша жизнь, доктор Пильман, слишком ценна, чтобы рисковать ею. Допустим, мы одобрим план в принципе. Почему эксперт Квятковски отказал вам?
– Мой брат человек непростой, – ответил Ежи. – И очень непростой судьбы. Половину сознательной жизни он провёл в тюрьме. И к круто обошедшемуся с ним социуму относится соответственно. На человечество как таковое ему, простите, плевать. Это его собственные слова, и я его понимаю.
– А его жене? – вкрадчиво спросил генерал. – Ей тоже плевать на человечество?
– Думаю, что ей нет. Но в Зону Сажа не пойдёт, это даже не обсуждается. Или туда пойду я один, или президенту придётся выполнить поставленное моим братом условие.
– Вот как? – удивлённо поднял брови советник. – Что за условие?

Карл Цмыг, 52 года, содержащийся под стражей 
в ожидании суда заключённый 
Расширение Зоны поглотило хармонтскую городскую тюрьму, и новых бедолаг сажали теперь исключительно в окружную. Исправительное заведение Сан-Себастьян, переименованное контингентом в «Сталкер хауз», было переполнено, камеры ломились от заключённых, и начальник тюрьмы говорил, что, если и дальше так пойдёт, заведение лопнет.
Карл знал, что в ближайшие дни ему придётся убить или быть убитым. Он уже дважды схватывался с Джузеппе Панини, первую стычку в столовой пресекла охрана, после случившейся в подсобке второй Карл неделю пролежал в тюремном госпитале. Третья наверняка будет последней – Носатый Бен-Галлеви умудрился дать взятку проверяющему передачи охраннику и пару дней спустя извлёк из рождественского торта заточку. Она должна была компенсировать разницу в возрасте, так что у Карла теперь появились шансы.
Рождество прошло спокойно, заключённые мирно заснули в камерах, но наутро из одной из них вынесли скоропостижно скончавшегося ночью бывшего капитана хармонтской полиции Ленни Уильямса. Следов насильственной смерти на теле обнаружить не удалось, впрочем, искали их не слишком тщательно.
– Эх, отправить бы тем же путём итальяшку, – вздохнул Носатый Бен-Галлеви, проводив взглядом покинувшую территорию тюрьмы труповозку. – Жаль, сокамерники у него не те.
Карл пожал плечами.
– Хорошего понемногу, – философски заметил он. – Посмотрим, как оно сложится.
Вызов к начальнику тюрьмы застал Карла за игрой в покер. Оказался вызов очень некстати, потому что ему как раз пошла карта, он отбил у сокамерников проигранные накануне пять пачек сигарет и собирался выиграть ещё столько же.
В начальственном кабинете Карла ждал поджарый морщинистый старик в генеральском мундире.
– Оставьте нас одних, – попросил он.
– Этот человек опасен, – предупредил начальник тюрьмы. – Прикажете надеть на него наручники?
– Не стоит, – улыбнулся генерал. – Я тоже опасен, но думаю, мы с ним поладим.
Карл уселся на стул и закинул ногу на ногу.
– Сигаретку позволь, – небрежно попросил он.
– Я вообще-то не курю, – признался генерал. – Но ношу с собой. Курите. И давайте-ка останемся на «вы».
– Я на «ты» со всеми, – прикурив, сказал Карл. – Можешь звать меня Карликом. Что тебе от меня надо?
От привычек и манер холёного бизнесмена и общественного деятеля в тюрьме он освободился, словно от пришедшейся не по размеру одежды.
– Хорошо, – кивнул генерал. – У меня к тебе предложение. Не стану ходить вокруг да около. Тебе предлагается рискнуть шкурой. Взамен президент подпишет указ о твоём освобождении, подчистую. Независимо от того, чем закончится.
Карл выпустил кольцо дыма в потолок.
– Подробности, – бросил он.
Генерал подобрался и стал очень серьёзным.
– Нужно сходить в Зону, – сказал он. – В Хармонт, на бывший завод, ты эти места знаешь.
– Зачем?
– Завод нужно уничтожить. Взорвать. Независимо от результатов президент…
– Зачем его взрывать?
– Предположительно, там находится некое подобие командного пункта. Оттуда управляют всей той дрянью, что свалилась на нас. Так понятно?
– Понятно, – небрежно подтвердил Карл. – Передай президенту, что он может поцеловать меня в задницу.
Генерал вздохнул.
– Навряд ли президенту захочется это сделать, Карлик, – сообщил он. – Давай я расскажу тебе, как обстоят дела.
Карл скрестил на груди руки и стал слушать, как обстоят дела.
– Это всё? – спросил он, когда генерал закончил. – Благодарное человечество меня не забудет?
– Не забудет, – подтвердил генерал.
– Пускай поцелует меня в задницу. Ты можешь идти.
– Что ж, – генерал хмыкнул. – Он предупреждал меня, что ты откажешься.
– Кто «он»?
– Твой потенциальный напарник. Ты его знаешь под прозвищем Джекпот.
– Джекпот? – задумчиво повторил Карл. – Он, значит, тоже идёт?
– При условии, что идёшь ты.
– А ему что же, – язвительно спросил Карл, – президент тоже подпишет помилование? Авансом за будущие дела?
Генерал усмехнулся.
– Да нет, – ответил он. – Джекпот своё отсидел. Он согласился идти ради тебя. А скорее потому, что, если ты откажешься, в Зону с ним пойдёт твоя дочь.
Карл долго молчал. Думал. Минуту, другую, потом сказал:
– Позволь ещё сигарету. Ты шантажируешь меня, генерал?
– Немного, – поднеся зажигалку, признался тот. – Вопрос ещё не решён. Но думаю, твой отказ не оставит нам другого выхода.
Карл выпустил кольцо дыма в потолок.
– Валяй, – бросил он. – Я согласен. С одним условием. Президент подписывает не один указ, а два. Вместе со мной на волю выходит Натан Бен-Галлеви.
Генерал поднялся и протянул Карлу руку.
– Договорились, – сказал он.

Эпилог

Доктор Ежи Пильман, 39 лет, директор хармонтского филиала Международного Института Внеземных 
Культур 

Ян Квятковски, 47 лет, главный эксперт-консультант 
при хармонтском филиале Международного института внеземных культур 

Сажа Квятковски, 35 лет, домохозяйка 

Карл Цмыг, 52 года, указом президента освобождённый 
из тюрьмы заключённый 
Ежи обнялся с братом, пожал руку Карлу и шагнул назад. Граница Зоны была в сотне футов. До наступления нового две тысячи шестнадцатого года оставалось два дня.
– Мы с Кэти решили пожениться, – сказал Ежи. – Вернее, ещё не совсем, потому что она об этом не знает. Но мне кажется, сегодня решим. А день свадьбы назначим сразу после вашего возвращения.
– Правильно, – одобрил Ян. – И кандидатура прекрасная. Отличный повод вернуться вовремя и не задерживаться.
– Вы только возвращайтесь, – сказала Сажа, слёзы текли у неё по щекам. – Обязательно возвращайтесь, слышите?
Карл встал на цыпочки, поцеловал дочь в подбородок и отступил в сторону, освободив место Яну.
– Вернёмся, – сказал Карл и, примерившись, взвалил на плечи тяжеленный рюкзак с взрывчаткой.
Ян прижал Сажу к себе, с полминуты держал, затем отпустил.
– Счастливо оставаться, – сказал он и потянулся за рюкзаком.
– Передайте привет Мартышке, – попросил Ежи. – Если увидите вдруг. И поблагодарите её от меня, я не успел этого сделать.
– Ладно, – Ян рывком поднял с земли рюкзак и продел руки в лямки. – Нам с Сажей тоже есть за что её благодарить. Я надеюсь, если найдём Мартышку, она нам поможет. Пошли, что ли, Карлик?
– Да, Джекпот. Пошли.
И они пошли.